Оба жили и дышали поэзией – вне поэзии для обоих не было жизни. Оба беззаветно, мучительно любили Россию. Оба ненавидели фальшь, ложь, притворство, недобросовестность – в творчестве и в жизни были предельно честны. Наконец, оба были готовы во имя этой «метафизической чести» – высшей ответственности поэта перед Богом и собой – идти на все, вплоть до гибели, и на страшном личном примере эту готовность доказали.
27 декабря 1925 года Сергей Есенин покончил с собой в гостинице «Англетер» – известном всем петербуржцам стареньком, скромно-барственном отеле на Исаакиевской площади.
Из окон этой гостиницы видны – направо за Исаакием, дворец из черного мрамора – дом Зубовых; налево, по другую сторону Мойки, высится здание Государственного контроля. В обоих этих домах, в предреволюционные годы, бился пульс литературно-артистической петербургской жизни, в обоих – частым гостем бывал Есенин…
Не раз, вероятно, сквозь зеркальные окна кабинета графа Валентина Зубова он смотрел на приютившийся на другой стороне площади двухэтажный «Англетер». Смотрел, читая стихи, кокетничая, как всегда, нарочито мужицкой грубостью непонятных слов:
Прелестно… Прелестно… Аплодисменты, любезные улыбки – Сергей Александрович, Сережа… Прочтите еще или, еще лучше, спойте. Вы так грациозно поете эти… как их?.. частушки.
Шелест шелка, запах духов, смешанная русско-парижская болтовня. Рослые лакеи в камзолах и белых чулках разносят чай и шерри-бренди, сладости. И среди всего этого звонкий голос Есенина, как предостережение из другого мира, как ледяной ветерок в душистой оранжерее:
Налево от Исаакия, по той стороне Мойки, в бельэтаже здания Государственного контроля гостиные менее пышные, мебель не такая редкостная, как у Зубовых. Но общество почти то же. Эта квартира – известного сановника X.
Впрочем, сам X на приемах этих никогда не показывается. Гости – приятели его племянника М. А. Ковалева, поэта Рюрика Ивнева. Рюрик Ивнев – ближайший друг и неразлучный спутник Есенина. Щуплая фигура, бледное птичье личико, черепаховая дамская лорнетка у бесцветных щурящихся глаз. Одет изысканно-неряшливо. На дорогом костюме – пятно. Изящный галстук на боку. Каблуки лакированных туфель – стоптаны. Рюрик Ивнев все время дергается, суетится, оборачивается. И почти к каждому слову прибавляет – полувопросительно, полурастерянно – Что? Что? «Сергей Есенин? Что? Что? Его стихи – волшебство. Что? Посмотрите на его волосы. Они цвета спелой ржи – что?»
Общество почти то же, как и в зубовском дворце, однако не совсем. Здесь вперемежку с лощеными костюмами мелькают подрясники, волосы в скобку и сапоги бутылками.
Есенин сидит на почетном месте. С ним нараспев беседует, вернее, поучает его, человек средних лет, одетый «под ямщика». На его лице расплывается сахарная улыбочка, но серые глаза умны и холодны. Это тоже мужицкий поэт – «олонецкий гусляр», как он сам себя рекомендует, – Николай Клюев.
– Скоро, скоро, Сереженька, забьют фонтаны огненные, застрекочут птицы райские, вскроется купель слезная и правда Божья обнаружится, – воркует Клюев. Есенин почтительно слушает, но в глубине его глаз прячется лукавый огонек. Он очень любит Клюева и находится под его большим влиянием. Но в «фонтаны огненные», по-видимому, не особенно верит…
– Что? Что? – слышится рядом шепелявый голосок Рюрика Ивнева. – Я? Я – убежденный пацифист! Что? Даже, вернее сказать, – пораженец. Единственный шанс России – открыть фронт и принять победителей с колокольным звоном. Единственная возможность спастись. Что?
Кстати, оба – Клюев и Ивнев – сыграют в жизни Есенина роковую роль. Через них он заведет те знакомства, которые сблизят его впоследствии с большевиками. Судьбы этих двух, таких различных, людей тоже различны. Последнее, что дошло до меня в конце 20-х – начале 30-х годов – об Ивневе, был слух о назначении его… советским полпредом не то в Персию, не то в Афганистан… Клюева, в эпоху раскулачивания, сослали в Сибирь. Из Сибири он обратился к Сталину с патетическим прошением в стихах, кончавшимся так: «Дай жить или умереть позволь!» – «Отец народов» великодушно позволил Клюеву умереть…
Поздно вечером в день самоубийства Есенин неожиданно пришел именно к Клюеву. Отношения их уже давно испортились, и они почти не встречались… Вид Есенина был страшен. Перепугавшийся Клюев, по-стариковски лепеча: «Уходи, уходи, Сереженька, я тебя боюсь…» – поспешил выпроводить своего бывшего друга в декабрьскую петербургскую ночь. От Клюева Есенин поехал прямо в отель «Англетер».
