Официант снова появился с горячим блюдом. Вместо хинкала принес по собственной инициативе суп «пити»[16] в горшочке. Затем последовала тушеная баранина с соусом из гранатов. Объяснил что-то невнятное насчет замены. Оказалось — вкусно. Наташа поиграла пальцем у горлышка опустошенной на три четверти бутылки и соблазнительно поглядывала Полякову в глаза.
— Еще бутылку? — спросила она.
Он пожал плечами, потом заговорщицки улыбнулся: а, была не была… Он был русским и к тому же шовинистом, а Наташа хоть и славянка, но украинка, однако она ему нравилась, и были моменты, когда он уступал порывам отчаянной влюбленности, невзирая, как говорится, на личности. Поели, выпили (Поляков попросил стопку водочки). И тут вдруг мозг переключился на мысли, что постоянно занимали Полякова со времени похорон отца Наташи. Она ведь попросила его помочь выяснить, как умер генерал Трофименко. Теперь настала пора поговорить.
— Ты должна рассказать мне побольше о своем отце. — Поляков видел, что Наташа помрачнела. — Ты же не закончила свой рассказ. Ты веришь в то, что он свалился с балкона десятого этажа?
— Нужно ли сейчас об этом? — Наташа попыталась прекратить разговор, но Поляков видел, что она разволновалась и даже опечалилась.
— Когда-то все равно придется, — ответил он. — Я вчера спросил, выпрыгнул ли Александр Александрович сам или кто-то попытался представить это самоубийством. Ты не ответила — предпочла заняться, извини, забавами в постельке.
На этот раз Поляков оказался более настойчивым. Он видел, как ее глаза стали задумчивыми и смотрели куда-то вдаль. Она проглотила изрядную толику вина.
— Ну, так что же? — поторопил Олег Иванович.
Наташа покачала головой:
— Нет, не думаю, что это самоубийство.
Полякову едва был слышен ее ответ в том шуме и гаме, что царил в гулявшей рядом с ними гангстерской компании.
— Я думаю, что отца… уничтожили, — выдавила она. — Сначала его били, затем учинили допрос… Потом столкнули вниз, понимая, что это верная
Поляков крепче сжал Наташину руку. Частично это был жест ободрения, частично побуждение говорить дальше.
— Ты знаешь точно или только предполагаешь?
Наташа взяла остаток лепешки и начала мять его кончиками пальцев.
— В официальном сообщении этого нет. Нет и в акте вскрытия. Комиссия по расследованию дала приказ сохранить результаты в тайне.
— Как так? Даже после путча и всех обещаний открытости?
Наташа посчитала вопрос Полякова верхом наивности. Он, казалось, не заметил того факта, что за шесть лет перестройки и гласности русская любовь к конспирации не уменьшилась, так же как и не перестала действовать авторитарная система, решающая, что должно оставаться в секрете.
Гримаса исказила Наташино лицо. Она хотела успокоиться.
— Видите ли, Олег Иванович, одно из характернейших признаков анархии — возможность делать все, что хотите, — вам выбирать, иметь больше демократии или меньше, все зависит от того, как вам удобнее. Так и случилось в среде старой гвардии генералов, пока еще находящейся у власти в Центре. Вы знаете этих товарищей — в свое время работали с ними достаточно долго. Демократия им никак не подходит. Их мозги не могут к ней приспособиться. Вот поэтому они и утаили результаты работы комиссии, занимавшейся расследованием обстоятельств смерти отца. Так называемые демократы в московском Центре настроены весьма решительно и стараются сохранить в тайне все, что касается золота коммунистической партии… А почему, как ты думаешь?
Полякову казалось, что он знает причину, но он хотел услышать, что скажет Наташа.
— Аппаратчики утаили результаты расследования, поскольку сами запутаны в этом деле. Все они дали обет молчания. Это похоже на тайное общество. И любой участник, нарушивший клятву, станет следующим в очереди, как мой отец. Либо на рельсах, либо под шинами «Волги», а то и «КамАЗа»… Вот поэтому в свидетельстве о смерти отца сказано: «Несчастный случай в состоянии душевного расстройства».
Поляков слишком долго работал в Центре, чтобы удивляться. Он наклонил голову к Наташе и стал гладить ее левую руку, рассматривая линии на ладони.
— И как же ты обнаружила это?
Он ободряюще улыбнулся. Наташа продолжала нервно катать шарик из лепешки.
— Соседи, Олег Иванович. Хорошие соседи, — повторила она. — Большинство из так называемых «высокопоставленных» в квартирах Центра на улице Чехова все еще являются верными сталинистами. Они никак не могут смириться с новым «открытым» обществом.
