А один из инженеров, громадный и невозможно толстый, с одутловатым, красным лицом и белыми, моржовыми усами, смотрит на меня слезящимися глазами и рокочет осуждающе, с одышкой:
- Ничего удивительного... Зачем, скажите на милость, вас вчера... понесло к этим бандитам?.. Что вы там не видели, извините? Как пьянствуют и сквернословят?..
Я смотрю на него с искренним изумлением.
- К каким бандитам?
- Он еще спрашивает!.. - грохочет в ответ старик и пристукивает огромным, волосатым кулаком по столу. - Вы в дом к Марии Кузьминичне, к сыночку ее Косте... вчера вечером приходили?.. Уф!..
Второй инженер, невысокий, щуплый, с бородкой клинышком и в очках, настороженно вертит головой то в его сторону, то в мою. А Раечка, та просто окаменела от любопытства.
- Вы, значит, тоже там оказались? - отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы только выиграть время и собраться с мыслями.
- Именно. Оказался... - охотно подтверждает старый инженер. - И даже кое-что уловил. Уф!.. Они же вас убить могли, зарезать. Это же, повторяю, сущие бандиты. По всем по ним тюрьма плачет, вот что я вам скажу.
- Неужели Марков поселился в таком доме? - недовольно спрашивает второй инженер.
- А он знал? - отвечает ему первый сердито. - Предложили комнату, он и снял. Три дня тихо было, и вот пожалуйста...
- Что ж вы не вступились за меня, Игорь Леонидович? - улыбаясь, спрашиваю я, придя наконец в себя от удивления. - Они бы одного вашего голоса испугались. А уж при виде вас, - я трясу разведенными в сторону руками, демонстрируя его мощь, - коленки бы подогнулись.
- Не в моих принципах... - сердито крутит массивной седой головой Игорь Леонидович. - Хватило ума прийти, должно хватить, чтобы уйти... Да и по делу вы пришли, я так понял... Чего же мешать... Не струсил, не думайте.
- Игорь Леонидович - герой войны, - замечает второй инженер. - Одних орденов у него...
- Между прочим, - запальчиво вступает в разговор Раечка, и голос ее даже звенит От волнения, - не все герои войны оказывались героями в мирных буднях. Мы даже как-то поспорили, где было труднее.
- Эх, деточка! - шумно вздыхает Игорь Леонидович. - Не была ты в том смертном пекле, слава богу...
- Все равно. Я читала, - упрямо встряхивает головой Раечка. - Вполне правдивые книги. И знаю, как было страшно. Но морально, - вы понимаете? морально героем сейчас стать труднее, я считаю. Тут ведь сперва самому надо определить, кто же враг, а потом самому себе дать приказ идти в атаку. А кругом люди остаются в стороне, да кое-кто посмеивается и спокойно карьеру делает, а кое-кто тебя же еще и осудит. Просто это все, по-вашему? А если еще семья? Вот у нас такой парень нашелся. Декана на чистую воду решил вывести. Ну, аспирантура ему только улыбнулась из тумана. Ой, что было! И представьте, его друг тоже отказался от аспирантуры, демонстративно. Его даже в партком вызывали.
- Но вы, кажется, не отказались? - усмехается второй инженер, которого зовут Яков Захарович.
- Нет, - убежденно отвечает Раечка. - Не отказалась. Я же все-таки больше пользы принесу, если кончу аспирантуру, правда?
- Вы реалистически мыслящий человек, - кивает Яков Захарович и нервно теребит свою бородку. - В некотором смысле идеальная социологическая конструкция. Из нее только ушло сострадание, исчезло самопожертвование. Осталась лишь борьба за... эдакий, я бы сказал, нравственный релятивизм.
Но Игорю Леонидовичу, кажется, не нравятся рассуждения его приятеля. Он недовольно бурчит:
- Ты, Яша, всегда усложняешь. Уф!.. При чем здесь нравственный релятивизм?
- Ну, нравственное приспособленчество, это тебя больше устроит? отвечает Яков Захарович.
- И тоже неверно. Человек реально смотрит на вещи. Человек рассуждает и взвешивает. Нынче такой век, не рыцарский, не дворянский. И науки...
- Кстати о науках, - перебивает Яков Захарович. - Один мудрый философ сказал: "Тому, кто не постиг науки добра, всякая другая наука приносит лишь вред". Как сказано, а?
- В каком веке жил твой философ?
- Ну, в шестнадцатом.
- Вот этим действительно все сказано, - задыхаясь, смеется Игорь Леонидович. - Рыцырский век. Уф!..
- Не идеализируй. Тогда горели костры инквизиции, процветали доносы во имя веры, гонялись за ведьмами и десятилетиями шли войны. Но вот что сказал более поздний гений: "Оставь герою сердце; что же он будет без него? Тиран!"
- А это кто сказал? - интересуюсь я, пораженный пронзительностью этих слов.
- Это Пушкин. - И Яков Захарович язвительно добавляет: - Это уже девятнадцатый век, хоть и дворянский, но николаевский. И тогда многие рассуждали и взвешивали.
- Ну-ну, - гудит Игорь Леонидович. - С тобой спорить опасно. Ты у нас эрудит. И все-таки наш век особый. Добро и сердце надо поверять рассудком. И поворачивается ко мне: - Но что же вы все-таки делали там, у Кости?
Я небрежно машу рукой:
- Он обещал мне продать заграничные джинсы.
- Ну, и продал?
- Нет. Размер не подошел. А вообще классные джинсы. Сначала, правда, собирались деньги отнять. Но потом мы даже подружились, - беспечно сообщаю я.
- Ой, какой ужас! - всплескивает руками Раечка.
Яков Захарович ядовито замечает: