- Станислав Христофорович, - продолжаю я, - если помните, говорил: молодая, в общем здоровая, психически нормальная девушка не может покончить с собой. Да и особых неприятностей у нее, по его словам, не было. Помните?
- Да...
- И все-таки это случилось. А Вера была действительно молодой, в общем здоровой и, конечно, психически нормальной. Но вот неприятности у нее, видимо, были. И немалые, надо полагать.
Елизавета Михайловна молчит, низко опустив голову. Я вижу только ее мраморный лоб в еле заметной сетке морщинок и пышные, с легкой проседью волосы.
- И еще, - добавляю я. - Вера была удивительно совестливым и правдивым человеком. Вы это заметили?
- Заметила... - еле слышно произносит Елизавета Михайловна, не поднимая головы.
- Значит, что-то случилось, чего она не могла вынести, - продолжаю я. И случилось не сразу. Она давно жила в странно угнетенном состоянии. И тот разговор с вами...
Но Елизавета Михайловна не дает мне закончить. Она вскидывает голову, и, глядя мне в глаза, со сдержанным волнением произносит:
- Ну, хорошо, хорошо. Я вам скажу. Я вижу, у вас, как это ни удивительно, есть сердце. Но у меня оно тоже есть. И перед Вериной смертью... перед ее могилой... я... - она нервно достает из сумочки платочек и мнет его в руке. - Я тоже не буду молчать. У меня больше нет сил... если хотите. Такой девочке... уйти из жизни. Из-за чего?.. Это безумие какое-то... Но тот звонок... Я сама обезумела... - Голос ее прерывается, она умолкает, потом, сделав над собой усилие, говорит дальше: - Мой супруг не очень-то постоянен, надо вам сказать... Я заметила. Он пытался ухаживать за Верой. Но тут его постигла редкая неудача... Она оказалась лучше, чем он о ней думал. Но одно время, мне показалось... И я позвонила... Ну, дура. Старая дура. Что вы хотите...
Она снова опускает голову и прикладывает платок к глазам.
- Простите, Елизавета Михайловна, - говорю я. - Но, к сожалению, это не все, о чем я хотел вас спросить. И даже не самое главное. Вы разрешите?
- Пожалуйста... - шепчет она.
Черт возьми, как тяжело вести такой разговор. Никакой другой, кажется, не требует столько душевных сил и нервов, и так не выматывает тебя самого. Заглядывать в исстрадавшуюся душу другого, особенно женщины, причем достойной и гордой женщины, это, если хотите, испытание для собственного достоинства и гордости. И только неотступная мысль, что я должен исполнить свой долг, не только служебный, но и нравственный, заставляет меня дойти до конца того пути, которым прошла Вера, и найти, и наказать того, кто искалечил, нет, кто, выражаясь по старинке, загубил ее жизнь.
- Вот о чем еще я хотел вас спросить, - с усилием говорю я.
Как мне хочется ей сказать: да плюньте вы наконец на вашего самодовольного и подлого муженька. Что у вас, нет самолюбия, что ли? Он не заслуживает вашей любви и защиты.
Но всего этого я не могу себе позволить. Это запрещенный и низкий прием. Она сама должна прийти к такой мысли, только сама. Она жена, она много лет рядом с ним, и я не знаю, что у нее в душе родилось и что умерло за это время. И я могу причинить лишнюю боль, могу оскорбить в ней что-то, разрушить. Нет, нет, все это я ей не скажу. Я скажу другое.
- ...Вот какой вопрос, - повторяю я. - В тот, последний вечер, когда Вера... покончила с собой, она зашла к вам. Вы помните этот визит?
- Да... - напряженным, почти звенящим шепотом отвечает Елизавета Михайловна, по-прежнему не поднимая головы, и комкает в руке платок.
- Ее на улице дожидался один человек. Ее возлюбленный. Которому она обещала в тот вечер ответить "да" или "нет". Обещала после того, как побывает у вас. Она на что-то надеялась, мне кажется.
- О-о... - мучительно стонет Елизавета Михайловна, прижимая платок ко рту. - Какой ужас...
- Перед этим Вера побывала в одной гостинице и привезла вам оттуда, от некоего Фоменко, какой-то сверток. Она долго была у вас, Елизавета Михайловна. Очень долго. А когда вышла, то сказала этому человеку: "Нет, Павлуша, ничего у нас не получится". Она простилась с ним. А через чае...
- Перестаньте! Я не могу это слышать!
- Это надо знать, Елизавета Михайловна. Потому что это правда. Так было.
- Все равно. Я вам скажу, как было... - Она поднимает на меня покрасневшие от слез глаза. - Тогда... в тот вечер... Станислав Христофорович кричал на нее... он ей сказал, что пойдет под суд... только вместе с ней... Что она преступница... что будет сидеть в тюрьме... Что... что...
Елизавета Михайловна роняет голову на грудь, плечи ее трясутся.
Вот теперь все, теперь у меня нет больше вопросов и нет сомнений.
Вечером я обо всем докладываю Кузьмичу. Здесь и наш следователь Виктор Анатольевич, Валя, Эдик Албанян и начальник его отдела.
- Он теперь никуда не денется! - горячится Эдик. - Факты взяток закреплены уже по "Приморскому", по Грузии и Тепловодску. А завтра я еду в Прибалтику.
- Вы по Москве-то работаете? - спрашивает Валя. - Мы ведь дали вам все его связи тут.
- Мы к ним добавили еще, - усмехается начальник Эдика.
- Ох, громкое будет дело! - Эдик потирает руки. - Увидите.