- А что же ваша душа приемлет? - невольно усмехаюсь я.
- Ей бы сейчас, извиняюсь, соснуть. Вот это да. Это как раз что ей нужно, горемычной.
И он для убедительности блаженно прикрывает глаза.
- Ничего не выйдет, Жилкин, - уже строго говорю я. - Садитесь, и будем говорить.
Он безнадежно вздыхает и, колеблющейся походкой приблизившись к моему столу, осторожно опускается на самый кончик стула, двумя руками при этом почему-то придерживая стул.
Я строго смотрю на него, и Жилкин виновато отводит глаза, словно заранее совестясь предстоящего разговора.
Я все так же строго спрашиваю:
- В доме семнадцать, напротив вашей конторы, бываете? Правда, он не вашего ЖЭКа.
- Чего?.. - непонимающе спрашивает Жилкин и растерянно смотрит на меня.
Он не ожидает такого вопроса, он считает, конечно, что разговор начнется и будет вестись вокруг вещи, которую у него отобрали. Я и рассчитываю сейчас именно на внезапность и еще на некоторую затуманенность, что ли, в его голове.
- Так да или нет? - требовательно спрашиваю я. - Бываете вы в доме семнадцать или нет? Отвечайте, Жилкин.
- Ну, а чего же... я всюду, значит, бываю... Чего ж... запрещено, что ли?.. Я человек необходимый... Зовут, я и иду...
- У кого же вы там бывали, например?
- Да нешто я помню? Их тыща небось, а я один. Кто позовет. Засор там или, допустим, смеситель поменять, потек, значит. Да мало ли... Своего-то слесаря не дозовутся. А я всегда людям помочь готов. Натура у меня сильно отзывчивая. А их Васька...
- Их Васька, наверное, по вашим домам ходит, - насмешливо говорю я. Там он тоже отзывчивый.
Жилкин в ответ задумчиво пожимает плечами.
- А кто его, Ваську-то, знает? Может, и ходит. Поди его попробуй проверь. Он тебе проверит.
- Ну хорошо. Значит, в доме семнадцать вы во многих квартирах бывали, так, что ли?
- Ясное дело, во многих. Всюду течет, всюду, как есть, засоряется. Хозяйство наше такое, система, значит. За ней глаз нужон, я скажу, а это деньги стоит для правительства. Ну, и...
Я, однако, прерываю его государственные размышления.
- Вы Полину Ивановну, старушку из четвертой квартиры, помните, наверное? - спрашиваю я таким тоном, словно она-то его помнит прекрасно, хотя про себя я сейчас досадую, что не догадался спросить Полину Ивановну о Жилкине.
- А всюду их сколько хошь, старушек этих, - небрежно машет рукой Жилкин. - Как днем пойдешь, одни они так и лезут. Нешто всех упомнишь? Как вы сказали, звать-то? Полина Ивановна? Гм...
Жилкин хмурится и сосредоточенно смотрит в потолок, всем видом своим давая понять, как он добросовестно пытается вспомнить это имя.
- Ну да, Полина Ивановна, - подтверждаю я. - С первого этажа. Маленькая такая, припоминаете?
- Вроде бы... - неуверенно произносит наконец Жилкин. - Чтой-то такое, значит, мерещится. У меня, откровенности ради говоря, все сейчас маленько в тумане. Соснуть бы не мешало. - Он зыркает черными глазками в мою сторону и неожиданно предлагает: - Может, я пойду, а? После обеда я у вас как штык буду. Свеженький. Я ведь завсегда так. Меня до обеда лучше не трогай.
- Так у нас дело не пойдет, Жилкин, - говорю я. - Быстрее отвечайте на вопросы, а там, может быть, и соснуть удастся. Полину Ивановну из четвертой квартиры в доме напротив помните или нет?
- Ну, помню, помню, - сварливо отвечает Жилкин. - Холера старая. За каждый гривенник торгуется. А у самой кажинный день засор. Спокою от нее нет.
- А еще кто там живет, в той квартире?
- Да живут... - вздыхает Жилкин. - Только завсегда они, значит, на работе. А так, конечно, живут. Чего им...
- И ни разу вы с ними не встречались?
- Ну, почему же это так - ни разу? - как будто даже обижается Жилкин. Одной там даже заграничный замок врезал. Только ей мало показалось.
- Это как понимать? - спрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.
- А вот так и понимать. Велела, значит, еще висячий повесить. То есть, значит, петли под него врезать. Ну, и за все, понимаешь, дыней расплатилась. "Ты, говорит, ее продай. У тебя ее с руками схватают. Она не наша, она, говорит, с Ташкента". Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На две... этих... хватило. Извиняюсь, конечно.
Я догадываюсь, что речь идет о второй Вериной соседке, работающей на железной дороге. Но на всякий случай спрашиваю:
- Где же она работает?
- А с бригадой поездной мотается туды-сюды, значит. Очень даже самостоятельная баба... и!..
Жилкин неожиданно громко икает, все его тщедушное тело сотрясается, и он чуть не сваливается с краешка стула. Взмахнув руками и вновь утвердившись в этом зыбком положении, он сердито бурчит:
- Ух, берет. Определенно соснуть надо...
- Уже скоро, - подбадриваю я его. - Так вы говорите, самостоятельная она женщина?
- А то! Другой раз спросила, продал я ту дыню али нет. Сколько дали. И, значит, еще мне две сунула, на продажу, - довольно толково поясняет Жилкин и с горечью заключает: - Моя б такая была, и-их... бонба, а не женщина, я так скажу. Усе разорвать может.