Тут, отбивая каблучками на сыром асфальте звонкую, на полшага отстающую от туфли четвертую долю, мимо него проскользнуло нечто телесное и отвлекло от созерцания отблесков внутренней мнимой жизни – по утверждению бокового зрения, это была премилая девица. На миг он вынырнул из марева архивных видений, столь неожиданно и без явной причины выбивших крышки и хлынувших наружу из тех забвением запечатанных сот, где им надлежало пребывать, быть может, до Страшного Суда, когда этому хранилищу, этому «черному ящику» предстояло отвориться и засвидетельствовать меру его земного бытия. Жизнелюбиво кинув вослед отвлекшему его существу оценивающий, но бесстрастный взгляд, он заметил высокую ладную фигуру, с художественным небрежением одетую в заурядные и ноские, ныне способные служить примером изыска, изделия позавчерашних модисток – длинное, до щиколоток, черное платье с высоким воротом и темно-зеленый бархатный жилет. Возможно, в туалете девицы, доступном ему со спины, он отметил бы что-то еще, вроде небольшой, отчасти напоминающей тюбетейку, зеленого же бархата шапочки, но имена подобных штучек давно перешли в разряд глосс и, не умея назвать, он неотчетливо выделил их и зрительно.
Вполне естественно, без всякой театральности, девица свернула за угол гостиницы на Гастелло.
«Ну и что? – внутренне удивился он. – Какого черта я здесь?!» И это была первая за день мысль, связавшая его с реальностью улицы Ленсовета. Однако непрошеный жонглер, тут же и без предупреждения прервав антракт, наобум явил забавное воспоминание о тех давних годах, когда он с трудом еще отличал стиль от пошлости и был настолько безыскусен в сочинении комплиментов, что однажды (собственно, это и вспомнилось) отъявленная подружка в ответ на неумеренную похвалу ее коже простодушно заметила: «Можно подумать, что до сих пор ты спал только с жабами и ящерицами». Этой сценой – у бруснично-белой готики храма, сокрушавшегося на пару с охристым трилистником Чесменского дворца о неведомом этим задворкам петербургском периоде русской истории, – для него вновь открылся глазок калейдоскопа, где в поисках сомнительного сокровища стремительно, но кропотливо перебирались несметные залежи грустных и потешных, пронзительных и нелепых, изящных и суетных фигур.
Дождь – повод для одиночества, которого всем всегда не хватает. Если, конечно, он будет добренький и застигнет всех порознь. Обычно случается так: первые капли падают вниз и разбиваются насмерть, потом капель становится много, и земля делается жидкой, что само по себе – препятствие. Вероятно, жажда отрадного сиротства и породила мнение, будто некогда дождь победил землю до горы Арарат.
Ночью в вентиляционной отдушине скреблись жесткие жуки и курлыкали голоса умерших. Что мне, черной птице с зеленой грудкой, делать с собственным сиротством? Если его много, и оно всегда тут? И тогда – под утро – я остановила дождь. Чтобы не было повода. Остановила дождь, прочистила серебряное горло и выдула трель, которую единственно и знает демон этого места, непутевый здешний крысолов, если, конечно, можно так про птицу. Понятное дело, чтобы увлечь человека, нужно сказать ему что-то интересное, то есть что-то о нем самом. Или спеть. Так примерно:
