Волосы, цвета спелого ореха, извиваясь колечками, в беспорядке спадали на плечи, разделенные посередине, едва заметным спутанным пробором. Лицо, слегка бронзоватого оттенка, свидетельствующего о частом нахождении под палящим солнцем, хранило спокойное и отчужденное выражение. Высокий лоб с двумя продольными неглубокими морщинами слегка нависал над коричневатого цвета, скорее карими, блестящими глазами. Довольно крупный нос имел более римские, нежели иудейские очертания. Левая щека имела явственно красноватый цвет и была поцарапана, очевидно, храня следы нанесенного по ней удара.
Небольшие выразительные губы почти скрывала курчавящаяся густая бородка, сросшаяся с усами, также разделенная посередине и того же цвета, что и волосы на голове, разве, чуть рыжеватее и темнее.
Ничего, особо примечательного, в его облике прокуратор не усмотрел. Его можно было принять и за грека, и за римлянина, и за иудея.
* Пусть гибнет мир, да здравствует справедливость (лат.)
Этот человек дерзнул поднять голову против всесильного Рима?
- Ты можешь идти на свой пост, - сказал он центуриону и попытался заглянуть в глаза арестованного.
- Чем досадил ты им?
- Слова твои следует обратить к ним.
- Правда ли, что ты делал чудеса?
- Не я делал, но Бог.
- В какого бога ты веришь? Он у тебя один?
- Вера - это надежда. Разве запрещено надеяться? - уклонился от прямого ответа задержанный.
- Для чего ты пришел в Иерусалим?
- Я принес огонь, который очистит этот мир.
- От римлян?
- Нет. От нечестивцев, беспутных и бесчестных людей. И потом на выжженной и очищенной земле я воздвигну новый Иерусалим.
- Ты царь?
Худощавый человек поднял большие влажные глаза и глухо произнес, - царство мое - не от мира сего.
- Где же царство твое? - в голосе прокуратора прозвучала скрытая насмешка, - за пределами империи великого Тиберия?
- Царство мое есть истина, - арестованный не принял иронии, - и я пришел в этот мир, чтобы провозгласить ее.
- Что есть истина, по-твоему? - заинтересовался римский наместник, - познаю ли я истину, допросив тебя, выяснив твою суть, уяснив твои преступления и предав смерти?
Человек долго молчал, отрешенно глядя, как в узкую бойницу за спиной собеседника неторопливо проникает луч солнца.
- Единственная истина это вера в Бога, - отчужденно произнес затем пленник. - Это сам Бог, как таковой. Человек приходит к истине через свои заблуждения, полагая эти заблуждения за истину, за свою веру. Он никогда не познает Истину, но может приблизиться к ней и обрести веру.
- Мне странны твои рассуждения. К этому призываешь ты народ иудейский в своих проповедях? Ты хочешь насильно вложить в души соплеменников свою веру?
- Нет. Истина заложена в глубине человеческого сердца. Это познание также и себя. Для меня важен свободный поиск Истины каждым человеком. Насилию здесь не место, - конец фразы пленник произнес очень медленно, но отчетливо.
Понтий Пилат задумался и сделал длительную паузу. Не потому, что не верил этому странному человеку, но пораженный простотой сказанного и глубиной его помыслов.
Молчал и собеседник, отрешенно уставившийся в висящий на стене боевой щит.
- Ты хочешь править миром?
- Нет. Я не правитель.
- Тогда чего же ты хочешь? - рассерженно вскричал римлянин, - я уже изучил повадки здешних народов. Галилеянину нужна слава, а иудею деньги?
На его лице появилось неприязненное выражение. Допрашиваемый что-то недоговаривал. Представители всех здешних племен любили выражаться иносказательно, и иногда их скрытые намерения были непонятны чужакам.
Он был воином и всякие околичности и словоблудие претили его прямой натуре. Он чувствовал подсознанием, что не все так просто с этим пророком, приговоренным синедрионом к смерти, что это не только столкновение двух мировоззрений. И осознавал - Каиафа не зря пришел за помощью к своему смертельному недругу. Что-то было здесь не так. Но, что?
- Я упраздню законы, начертанные на скрижалях Моисеевых, и создам новый закон в сердце человеческом. Я знаю то, чего не ведают другие....
- Нельзя безнаказанно знать то, чего не знают остальные люди ..., - раздумчиво заметил прокуратор.
- Делай свое дело, слуга кесаря, - по-прежнему, отсутствующе сказал арестованный.
Солнечный луч попал на висевший на стене прямой бронзовый римский щит и отразился в его глазах горящими угольками.
Толпа снаружи вновь угрожающе заворчала.
Прокуратор задумался. Его нисколько не тревожила судьба стоящего перед ним человека. Он мог отдать и отдавал приказы об уничтожении сотен и тысяч людей. Но... Каиафа хотел совершить правосудие руками Рима. Почему? Он снова задавал себе и не находил ответа на этот вопрос.
- Распни его! Распни! - громкие крики перекатывались с края на край, казалось, кто-то невидимый дирижировал этой презираемой им чернью.
- Отчего эти люди так не любят тебя?
- Спроси у них. Другие встречали меня по иному.
- Но ты - одинок. Твои старания напрасны.
- Ничто в этом мире не напрасно. И никто не напрасен.
- И тебе предстоит умереть одиноким.
