Солнце стояло невысоко. На лужах блестели тонкие пленки льда. В небе неясно проступали луковки кремлевских церквей.
— Красильщик ты или ткач? — спросил Алексеев, когда они очутились в тихом переулке.
Грибовец не счел нужным ответить на вопрос. Он поднял с земли щепку и, играя ею, быстро заговорил:
— Ты, вижу, из тех, кто дорогу к правде знает. Научи, парень, как с фабрикантом воевать. Ткачи мы. Когда пришли к Носову, он нам платил за кусок плотного тика три рубля, бывало — и три сорок, А в этом году — рубль восемь гривен! За кусок полубархата платил два рубля, а то и два с полтиной. А сегодня — шесть гривен!..
— А ты знаешь, почему Носов это делает? — мягко прервал Алексеев ткача. — Потому что он нашей рабочей силы не видит. По каморкам мы все плачемся, а друг с другом не договариваемся. Если не выйдем на работу, если стачку устроим — что тогда фабрикант? Раз фабрика не работает, не будет у него прибыли.
— Вот то-то и я своим говорю! — обрадовался грибовец. — Да народ-то… одним свяслом его не обхватишь.
— Ты-то где работаешь? В какой ткацкой?
— Во второй.
— Так ты Власа Алексеева должен знать.
— Как не знать, в одном ряду с ним работаем. Плохой он ткач, не уважает его народ. Вот раз дал он мне книжку почитать…
— И что ты из этой книжки вычитал?
Грибовец ответил сердито:
— Свиней пас я у помещика, а свинопасу, говорил наш барин, от грамоты только живот пучит.
Алексеев рассмеялся:
— А Влас тебе книжку дал? Артель-то ваша большая? — спросил он неожиданно.
— Душ сорок.
Алексеев задумался. Сегодня воскресенье. У него назначены два свидания: одно с Николаем Васильевым, второе с Пафнутием Николаевым, своим односельчанином, который ведет пропаганду в ткацкой Соколова. И выспаться надо — ведь сутки проработал. А грибовцев жалко упустить: народ правду ищет.
— Далеко живете? — спросил он.
— Рядом, у Покровского моста.
— Пошли, товарищ, поговорим…
Жили грибовцы в подвале. Пол каменный, потолок низкий, сводчатый. Человек десять мужчин и женщин сидели за длинным столом: завтракали. На нарах возилась детвора. Один ребенок, голый, ползал по полу. Возле окошка сидел старик, сапог чинил.
— Гостя привел! — заявил грибовец.
Один из завтракающих, плечистый, с одутловатым лицом и курчавыми темными волосами, приветливо взглянул на Алексеева.
— Садитесь, — предложил он. — Гостям мы всегда рады.
Алексеев присел к столу. Молодуха — сероглазая, с веселой, пытливой улыбкой — налила кипяток в жестяную кружку, придвинула ее к Алексееву.
— Из каких будете? — спросила она, нарезая хлеб. — В артели живете или сами по себе?
— Один живу.
— Знаете, кто к нам пожаловал? — вмешался в разговор грибовец. Он в эту минуту умывался над ведром. — Герой — вот кто! Душегуба мастера взнуздал!
Старик, тачавший сапог, подошел к Алексееву и строго спросил:
— А не вырвется мастер-то из узды?
— А это уж от нас зависит, — ответил Алексеев.
— Как так от нас? — удивился старик. — Мастер — он мастер и есть. Пес он хозяйский. Тронь его — хозяин за него заступится.
— А за нас, думаешь, некому вступиться?
— Кому мы нужны? — горько усмехнулся старик.
— Мы-то очень нужны! — сказал Алексеев. — Все нашими руками создается. Мы фабрику построили, мы машины сделали, и мы же на этих машинах работаем. Мы — всё! Мы богатство создаем! Но силы своей не сознаем, в одиночку выступаем. Оттого и не страшны мы капиталистам. А если всем народом поднимемся… Подумай, дедушка: хозяев-то кучка, а нас, тружеников, сколько?
У грибовцев Алексеев задержался до полудня. Народ попался смышленый, любознательный. Они забросали Алексеева вопросами. Их все интересовало: и почему крестьян с земли согнали, и почему рабочему человеку живется так трудно, и почему царь защищает фабриканта. Не успевал Алексеев ответить на один вопрос, как тут же задавался следующий.
— Вот это настоящие слова! — подвел итог беседа ткач в красной рубахе. — Только ты, Петр Алексеевич, к нам почаще приходи.
Бегут дни — скоро в Питер!
В среду 25 марта с утра Петр Алексеевич ушел с фабрики, сказав мастеру, что отец приехал из деревни. Сторож Скляр, дежуривший у ворот, ехидно спросил:
— Что так вырядился? На свадьбу пригласили?
Вопрос сторожа озадачил Алексеева: он только теперь заметил, что. на нем тонкая поддевка, а под ней праздничный костюм. Одевался он механически: не думал о том, что надевает.
— Невесту иду смотреть, — шутливо ответил Петр Алексеевич, хотя ему было не до шуток: ведь рыжий Скляр донесет управляющему Григорьеву.
Алексеев, не торопясь, переулками вышел на Немецкую улицу. На воротах пестрели записки: «Сдается комната», «Сдается квартира». Один домик ему понравился: приветливый, зеленый, с цепочкой старых берез по фасаду.
Хозяйка показала комнату: большую, с тремя окнами, с белыми кисейными занавесками и цветами на окнах, с картинками на стенах, с хорошей чистой постелью.
— Большая семья у вас? — спросила хозяйка, видя, что комната понравилась съемщику.
— Жена да я. А у вас как?
— Одна я. Родственников никаких.
Грустно звучала ее речь, грустны были и ее глаза.
— Давно тут живете?
— Я тут родилась, тут замуж вышла, тут и мужа похоронила.
