когда младенец, окропляемый святой водой, заплакал, он поцеловал его, милостиво принял табакерку, предложенную датским послом, и не погнушался обнять подарившего. Прибывшего туда вечером князя Бориса Алексеевича Голицына в знак особого расположения царь приветствовал поцелуем. Но, заметив, что фаворит его, Алексашка, танцует при сабле, он научил его обычаю снимать саблю пощечиной; силу удара достаточно показала кровь, обильно пролившаяся из носу. Та же комета коснулась бы и полковника фон Блюмберга, особенно за то, что он пренебрег царским наставлением и медлил снять саблю среди танцев. Но, когда тот стал усиленно просить о помиловании, царь отпустил ему его прегрешение. Через младшего Лефорта царь дал знать господину послу, что завтра он будет чинить расправу над мятежниками.
Один стрелец, утверждавший, что генерал Лефорт подал повод к восстанию, был подвергнут допросу самим царем в присутствии Лефорта: царь спрашивал, знает ли он названного генерала, какими прегрешениями заслужил тот всеобщую ненависть, и признает ли стрелец действительными случайно возведенные на Лефорта преступления. Стрелец ответил так, что он не знает Лефорта и не может сказать, верно ли то, за что на него жаловались в народе. Он поверил письмам, да ему одному и нельзя было противиться общей жалобе всех. На дальнейший допрос царя, что сделал бы стрелец, если бы судьба помогла их начинаниям и если бы он захватил царя или самого Лефорта, преступник быстро возразил: «К чему ты об этом спрашиваешь? Сам можешь гораздо лучше сообразить это. Если бы счастье нас не покинуло и мы овладели бы Москвою, то, откинув подобные допросы, как излишние, расправились бы с боярами так, что всем было бы любо». Царь распорядился колесовать этого стрельца главным образом за то, что он осмелился назвать генерала Лефорта виновником царского путешествия.
Царь, облеченный в мантию в знак общественного траура, шел за гробом одного немецкого подполковника; за царем следовали четыре юноши из московской знати.
Постельница и наперсница всех тайн царевны Софьи, Вера, была подвергнута, при допросе ее царем, пытке; но, когда с нее сорвали платье и она, обнаженная, застонала под кнутами, обнаружилось, что она была беременна; на настоянии царя она призналась в преступной связи с неким певчим. Сознание в этом и многом другом, о чем ее спрашивали, освободило ее от дальнейших ударов.
