Петр III полностью

Письма царевны к Уильямсу лета-зимы 1756 года рисуют картину нетерпеливого ожидания скорой развязки. Деньги, полученные из Лондона, предназначались для конкретных шагов, и в какие бы ласковые слова сэр Чарльз ни облекал свои требования, Екатерина чувствовала себя обязанной давать ему отчёт. «Я занята теперь тем, что набираю, устраиваю и подготавливаю всё, что необходимо для события, которого вы желаете; в голове у меня хаос интриг и переговоров»⁹, — писала она 11 августа.

Уильямс не без оснований подозревал, что Шуваловы, боясь противодействия великокняжеской четы в вопросе союза с Францией, подталкивали Елизавету к смене наследника. Императрица могла провозгласить своим преемником внука — маленького царевича Павла, а его родителей выслать за границу. «Пусть даже захотят нас удалить или связать нам руки, это должно совершиться в два-три часа, — отвечала 9 августа на опасения посла Екатерина, — одни они (Шуваловы. — О. Е.) этого сделать не смогут, а нет почти ни одного офицера, который не был бы подготовлен... это будет уже моя вина, если над нами восторжествуют»¹⁰. «Я буду царствовать или погибну»". Пока речь шла о царствовании вместе с мужем. Ключевой фигурой на престоле мыслился всё-таки Пётр Фёдорович. А супруга — только теневым лицом за его спиной.

Сэр Чарльз предостерегал царевну от излишней уверенности, будто Елизавета по лени или из сердечного расположения к племянникам не решится изменить порядок наследования: «Если она никогда его (Петра Фёдоровича. — О. Е.) не видит, если ей не передают настоящих его слов, если она не осведомлена о настоящих действиях Его императорского высочества, если одни его враги имеют доступ к Её величеству и шепчут ей на ухо против него и вас», то подозрительность государыни «заглушит самые нежные чувства»¹².

Екатерина со своей стороны была убеждена, что даже если Шуваловы вынудят больную императрицу подписать манифест о смене наследника, Елизавета не станет его обнародовать. Только после её кончины документ будет прочитан над телом, а этому всегда можно помешать. «Когда я получаю безошибочное известие о наступлении агонии, — писала великая княгиня Уильямсу 18 августа, — я иду прямо в комнату моего сына, если встречу Алексея Разумовского, то оставлю его подле маленького Павла, если же нет, то возьму ребёнка в свою комнату, в ту же минуту посылаю доверенного человека дать знать пяти офицерам гвардии, из которых каждый приведёт ко мне 50 солдат, и эти солдаты будут слушаться только великого князя или меня. В то же время я... сама иду в комнату умирающей, где заставляю присягнуть капитана гвардии и оставляю его при себе. Если замечу малейшее движение, то овладею Шуваловыми»¹³.

Подкупленные царевной комнатные женщины Елизаветы должны были предупредить, если фаворит Иван Шувалов «вздумает что-нибудь писать перед императрицею». Имелся в виду злополучный манифест в пользу маленького Павла.

Такие решительные заявления должны были укрепить уверенность посла в скорой развязке драмы. Однако Елизавета «всё хромала», как выразилась сама великая княгиня в письме 30 августа. И никак не приближалась к отверстому гробу, а тем временем дела по устройству русско-французского союза шли своим чередом.

Возникает закономерный вопрос: не было ли болезненное состояние императрицы преувеличено? Кому в действительности служили камер-фрау Елизаветы? Не водили ли они малый двор и дипломатов за нос? И что на самом деле знала о состоянии её величества Екатерина? То ли, что писала Уильямсу? Была ли её готовность захватить власть летом—осенью 1756 года такой полной, как она старалась показать?

Возможно, получив деньги и не имея возможности реально помешать сближению России и Франции, великая княгиня просто тянула время, имитируя бурную подготовку к перевороту. Екатерина уже многому научилась у Бестужева и умела выдавать желаемое за действительное.

Впрочем, возможен и другой, ещё более интересный вариант. Больная Елизавета и сгрудившиеся вокруг неё Шуваловы обыграли малый двор. Разговоры о скорой кончине императрицы убаюкали британского посла, в ожидании полной победы он не сумел наладить противодействие французам. А когда спохватился, было уже поздно. Елизавета поправилась, а русско-французский союз стал реальностью.

Великой княгине оставалось только подкармливать сэра Чарльза известиями о дурном самочувствии августейшей свекрови. 4 октября: «Вчера среди дня случились три головокружения или обморока. Она боится и сама очень пугается, плачет, огорчается, и когда спрашивают у неё, отчего, она отвечает, что боится потерять зрение. Бывают моменты, когда она забывается и не узнает тех, которые окружают её... Она, однако, волочится к столу, чтобы могли сказать, что видели её, но в действительности ей очень плохо»¹⁴. Повторенная в письме злая шутка Понятовского: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы она скорее!»¹⁵ — служила доказательством единства мыслей и чувств.