И вот шеф уже стоит в дверях, держа свое пенсне в руках.
– У вас все в порядке? – обратился он к Ребману и исчез так же быстро, как и появился.
– Ну у него и слух! – прошептала Елизавета Юльевна.
– И нюх! – отозвался Ребман.
Когда пробило двенадцать, – хотя боя часов в России не слыхать, все же так говорят, – он еще и страницы не написал: все приходилось искать и буквы, и строчки, переспрашивать, вытирать, исправлять, если он при всем старании все же нажимал не на ту клавишу. Со вздохом взглянул он на свою коллегу, которая настрочила уже целую папку:
– Как здесь положено, можно идти, когда пришло время, или нужно сначала спросить?
– На обед можно идти без спросу. Вечером не советую. Только те, что в лавке, могут – они должны на поезд успеть, а нам нельзя, пока шеф на месте.
– И когда же он уходит?
– В половине восьмого, в восемь, а то и в половине девятого. Обычно он без четверти восемь принимается диктовать, и в тот же вечер все нужно отослать. Или когда ему приносишь почту на подпись, то еще требуется добавить то и это. Так что все приходится переписывать, исправлений он не допускает.
– И вы все это терпите?! Или он платит за переработки?
– Переработки! За это мы ведем борьбу без конца и края. Некоторые даже переехали за город, чтобы вовремя уходить с работы. Возможность наконец уйти – единственная отрада в этой конторе! Если бы мы не были такими дураками! Я, например, уже давно могла бы вернуться на свое прежнее место…
– А где вы раньше работали?
Елизавета Юльевна назвала крупную, известную во всем мире фирму, которую знал даже Ребман.
– И получала бы больше, но каждый раз, когда я ему об этом говорю, он обещает мне повышение. Пока еще ни разу его не выплатил.
– Сколько же он вам платит, позвольте спросить?
– Двести пятьдесят рублей.
– Двести пятьдесят… Да это же княжеское содержание!
– Да, в пересчете на швейцарские франки и по довоенному курсу. И если жить у своих, на всем готовом. Как в вашем случае – не так ли?
– В каком-то смысле…
– И что вы там у них платите, могу я узнать?
Услышав ответ, коллега схватилась за голову:
– Я столько же плачу только за комнату, вернее, платила, пока не началась война. Они подняли цену до шестидесяти. И все остальные цены кругом ползут в гору. А вам он сколько платит?
Ребман сказал все, как есть, всю свою шкалу.
Коллега смеется:
– Они вас здорово поймали. А вы не подумали о том, что идет война и что жизнь с каждым днем дорожает?
– Нет, я об этом не думал и ничего подобного не чувствую. Но я предполагаю, что если действительно станет хуже, то и он проявит рассудительность и можно будет об этом поговорить.
Коллега кивает:
– В этом вы правы: наш Николай Максимович всегда действует по расчету и никогда иначе. Спросите у Ивана Михайловича, и у счетовода, и всех остальных, – услышите ту же песню!
– Да, как раз об Иване Михайловиче он меня предупреждал, чтобы я с ним был настороже.
– Известно почему. Иван Михайлович – первый сотрудник этой фирмы, он здесь дольше всех служит, он-то этих братьев хорошо знает. Что он вам еще обещал? Я имею в виду, кроме оплаты?
Ребман рассказал. Она опять кивает в ответ:
– Точно то же, что и Ивану Михайловичу, ему он тоже говорил, когда тот оставил свою государственную службу, что он станет великим предпринимателем, если как следует потрудится. Вот бедняга ему и поверил, старался, как Иванушка в сказке, усердствовал везде, куда его только ни посылали, – как, впрочем, и все русские: не за страх, а за совесть. И кто он теперь? Конторская крыса, как и до этого, только с тою разницей, что лишился государственной пенсии. А зарабатывает так же, то есть так же мало. Спросите у него сами, он вам подтвердит.
Ребман продолжает расспрашивать:
– А что с тем упаковщиком, высоким, худым, он простужен или болен? Он после каждого слова закашливается и хрипит, и из носа у него течет, и из глаз.
Елизавета Юльевна приложила руку к груди:
– Туберкулез в последней стадии!
– И он ходит на работу?
– А что ему остается – с голоду помирать или от мороза? Такие люди, как наш шеф, ведь никого не жалеют. Тут ничего не меняется. С тех пор как я здесь, – а уже скоро три года будет, – и зимой, и летом несчастный все кашляет.
«Недаром, ох, недаром, – подумал Ребман, – говорил мне Николай Максимович, чтобы я из дому свой стакан принес! Но о причинах, разумеется, умолчал».
После обеда шеф появился в три часа. Раньше он никогда не приходит, сообщает Елизавета Юльевна, и принимается снова болтать. Ребман обычно не прерывается: если есть работа, он не успокоится, пока не окончит ее. Однако ему интересно узнать, как видится все, если смотреть из Зазеркалья.
– Правда ли то, что у братьев раньше было другое предприятие? – спросил он между делом у своей коллеги.
– Да, и не одно.
– И действительно оно приказало долго жить?
– Так говорят. Но как поступают в таких случаях? Просто открывают новое. Но какое!..
Как раз в тот момент, когда Ребман надеялся услышать, какое именно, раздался звонок у входа: динь! И вот шеф уже вошел с проверкой:
