Когда Ребман наблюдал одно из таких шествий, он вдруг вспомнил другую процессию, ту, которую он, еще будучи гимназистом, видел дома в Рейнгороде, – первомайское шествие девятьсот седьмого года: пятнадцать или, может быть, двадцать мужчин с красными флагами и сразу за ними, в полном одиночестве, их профессор литературы, в сюртуке и цилиндре. «Это социалисты», – объясняли друг другу зрители и усмехались.
На этих демонстрациях уже никто не смеется. Здесь нет и социалистов во фраках, это марширует всемирный потоп собственной персоной, первобытное животное, которое растопчет все. Глаза! Выражение лиц! Это уже не добродушные русаки, полгода назад обнимавшие друг друга со слезами радости, это – всенародный ледоход.
Размышления Ребмана внезапно прервал чей-то голос:
– Откуда они взялись? Таких рож я сроду не видывал, хотя все пятьдесят лет своей жизни прожил в Москве. Они выглядят так, словно дьявол их выпустил из преисподней. Нет, вы только взгляните на это! Это женщина или мужчина, кто это вообще, собственно говоря?
А Ребман про себя думает: по мне, так пусть хоть сожрут друг друга, если это им доставит удовольствие. Он занят делом. Его предприятие процветает. Сигары пользуются таким огромным спросом, что можно запрашивать любую цену. И Ребман не был бы достойным питомцем «International», если бы не воспользовался такой возможностью. К тому же склонность к торговле у него в крови, его с ранних лет звали «жиденком». Если у кого-то из школьных товарищей была вещь, на которую Петерли положил глаз, юный Ребман не успокаивался до тех пор, пока она не попадала в его руки. При этом он использовал все уловки, выкидывал всевозможные фортели, пока шерстяной мячик, рогатка, головоломка, кнут с кожаной петлей и все прочие сокровища не оказывались в его руках. И когда вечером кто-то из товарищей приходил и виновато говорил: «Отец сказал, чтобы ты мне вернул мою вещь», – новый владелец отправлял его домой ни с чем, ссылаясь на неопровержимый аргумент детского права: «подарки – не отдарки!»
И вот теперь и старые, и новые семена начинают понемногу прорастать, приближая время жатвы. Уже после первых поставок Ребман смог забрать всю партию сигар и заплатить наличными. «Если действовать, то уж наверняка!» – сказал он сам себе, взял извозчика, перевез весь товар на квартиру и сложил за платяным шкафом, который отгораживал угол в комнате. Драгоценная стопка коробок вытянулась почти до потолка.
Теперь он продает уже не сотнями, он распродает по одной коробке, а его клиентам из гостиницы приходится запасаться терпением и безропотно ждать очередной партии. И всякий раз таинственный «поставщик» взвинчивал цену, изобретая новые расходы.
Каждую субботу Ребман приезжает в свой отель с несколькими, а то и с целым десятком коробок, ужинает за отдельным столиком за счет заведения. А на десерт – новые барыши: его друг-музыкант сделал дополнительную скидку, когда Ребман пришел и объявил, что забирает весь товар и сразу платит наличными. Не прошло и двух месяцев, как он сумел скопить приличную сумму и тут же приобрел свежий товар, на этот раз – курительный табак. Это новая подсказка маленького торговца из лавки на другом конце города, того самого, который подал ему идею с гостиницей: «Покупайте все, что сможете достать, дефицит товаров растет с каждым днем!» И Ребман сразу поспешил спросить у хозяйки квартиры, не могла ли бы она освободить для него стенной шкаф на лестничной клетке, и стал его заполнять. По субботам он складировал в шкафу купленные на несколько десятков тысяч рублей пачки первосортного табаку. Платит он за них, конечно, по нынешним ценам, но это неважно: через два-три месяца цены удвоятся, а то и утроятся.
Его дело процветает. Сам мистер Ребман – тоже. И когда ему случается проходить мимо «International», он только головой качает: как они могут сидеть в этой клетке, еле сводя концы с концами, чтоб не умереть с голоду, в то время как деньги просто на улице валяются – знай себе собирай!
Однажды ему позвонила Нина Федоровна, чтобы поинтересоваться, почему о нем так давно ничего не слышно и чем он живет?
Ребман снова отшутился:
–
– А почему никогда даже в воскресенье не зайдете?
Из чистого упрямства он, конечно, бросил и место органиста: снявши голову, по волосам не плачут! Пришлось ответить, что по воскресеньям он обычно выезжает за город.
На самом же деле он ездит не за город, а в клуб, и не только по воскресеньям: каждый день он гребет вверх по реке на Воробьевку, надевает купальный костюм и все послеобеденное время загорает на солнышке, как правило, в полном одиночестве. А вечером, когда съезжаются остальные яхтсмены, они идут к крестьянам за молоком, хлебом, яйцами и прочей провизией и готовят ужин в парке на костре. Потом они дотемна играют в теннис, а около десяти вечера спускаются вниз по реке в город, где еще часик можно посидеть в кафе. В клубе он никогда не ночует, говорит товарищам, если те пытаются его задержать, что рано утром ему нужно быть на службе.
