– На том, что он меня все время расспрашивал о моем детстве и особенно о моей матери.
– И что вы из этого заключили?
– Что он был очень привязан к своей матери!
Ребман посмотрел в сторону подсудимого, который все так же сидел, прижав ладони к глазам, ничем себя не обнаруживая.
– Говорите же, нам нужно знать все, это крайне важно!
– Да, но я боюсь причинить Пьеру боль…
– Он перенес уже столько, что это обстоятельство ничего не изменит. Так что говорите.
И Ребман рассказал о том утре, когда Пьер не хотел вставать, был совершенно потерян и в конце концов выдал свое отчаяние…
– Говорите же, чем именно, это важно!
– «Мама меня не любит, она любит месье Эмиля», – сказал Пьер по-французски.
– Так и сказал?
– Да, именно в тех словах, которые я привел.
– А вы тоже полагаете, что мать не любила своего сына? Наблюдали ли вы что-либо в этом смысле?
– Нет, нет, никогда я в это не верил. Об этом не может быть и речи, она не раз мне говорила об обратном.
– А именно?
– Что она беспокоится о здоровье Пьера. Я также сужу по тому, как она вообще относилась к сыну. Такое сразу замечаешь, у меня ведь тоже была мать. Нет, это невозможно – мадам Орлова с такой нежностью и заботой относилась к своему…
После этих слов раздался грохот. С Пьером случился обморок.
Заседание прервали.
Когда оно возобновилось, уже зажгли лампы.
Председатель попросил Ребмана продолжить свой рассказ. Что еще он наблюдал?
– Что Пьер боялся за свою мать.
– Как вы это заметили?
– Он меня однажды спросил, отчего умерла моя мать и долго ли ей пришлось страдать.
– И почему вы решили, что он при этом думал о своей матери, то есть о мадам Орловой?
– Потому что он об этом никогда не говорил. Только после того письма, которое пришло из дому и в котором…
– Вы читали его письма?
– Только адрес. Девушка приносила мне почту, и я помню, как в тот раз был шокирован изменением в почерке мадам: как будто писала старуха.
– Пьер Орлов как-то отреагировал на это?
– Нет, он никогда не говорил о своей корреспонденции. Но каждый раз передавал привет по-французски: маман вас приветствует,
– Какие отношения были между вами и мадам Орловой?
– Мадам Орлова относилась ко мне, как мать.
– Не было ли между вами разногласий, перемены в отношениях, споров? Я обращаю ваше внимание на то, что вы имеете право не отвечать, если не желаете.
– В таком случае, я лучше не стану отвечать. Однажды кое-что между нами произошло, но это не имеет отношения к данному процессу.
Председатель шепотом переговорил со своим соседом. Потом кивнул в сторону Ребмана.
– Хорошо, вы можете идти. Но подождите за дверью на тот случай, если вы еще понадобитесь.
Он больше не понадобился. Несколько других свидетелей вызывали повторно. Потом объявили, что заседание закрыто. И вскоре вывели Пьера Орлова, очень быстро, из одной двери в другую.
Это был последний раз, когда Ребман видел своего воспитанника.
Допрос свидетелей на этом закончился, и вскоре можно было прочесть в газетах, что Пьера Орлова освободили: государственный защитник сам об этом ходатайствовал, и теперь мальчик уехал с родственниками за границу.
Но весточку от Пьера Ребман все же получил. Через несколько недель пришло письмо из Рима, и по почерку Ребман сразу узнал, от кого оно. В письме Пьер Орлов благодарил своего бывшего гувернера за то, что тот всегда его поддерживал, как бы ни складывались обстоятельства. Ему было очень трудно принять оправдательный приговор. Он желал бы обратного: «Ведь я убил человека и виновен – и всю свою жизнь буду чувствовать себя виновным в убийстве!»
О том, что Ребман после Кисловодска бросил его, – ни слова.
Снова наступила весна, русская весна, наступила сразу, за одну ночь. Петер Ребман не был бы нормальным молодым человеком, если бы он этого не почувствовал, особенно после такой тяжелой зимы. И пускай у него не осталось ни гроша и он снова попал в долговую книгу мадам Проскуриной, он все же не голодает, и небо над головой совершенно чистое, прозрачно-голубое, так что мрачное настроение к нему больше не возвращается. Начальница «Дома» просила еще немного потерпеть: у нее такое предчувствие, что предложения работы вот-вот прольются на них обильным весенним дождем.
В воскресенье утром к чаю, как всегда, приходит Шейла. Когда выпили чай, она сказала, что теперь не скоро сможет появиться в «Доме», потому что она завтра уезжает с господами в деревню.
– Уже? – удивилась мадам Монмари, – еще ведь не время дачного сезона!
– Это ведь не я решаю, – ответила Шейла, – к тому же, они едут в имение, а не на дачу. Судя по донесениям, там все уже зазеленело.
– И куда же именно вы направляетесь?
– Пароходом вниз по Днепру, два дня пути. А потом еще несколько часов езды, имение недалеко от реки. Может быть, прогуляемся?
– Вы меня имеете в виду?
– Ну а кого же еще, вы у нас теперь единственный кавалер.
«Ах, только поэтому», – думает Ребман, и, конечно же, соглашается, даже с огромным удовольствием.
