Первого Цыклера втащили за волосы по крутой лесенке на помост. Сорвали одежду, голого опрокинули на плаху. Палач с резким выдохом топором отрубил ему правую руку и левую, – слышно было, как они упали на доски. Цыклер забил ногами, – навалились, вытянули их, отсекли обе ноги по пах. Он закричал. Палачи подняли над помостом обрубок его тела с всклокоченной бородой, бросили на плаху, отрубили голову. Кровь через щели помоста лилась в гроб Милославского…
Государство было оставлено боярам во главе со Львом Кирилловичем, Стрешневым, Апраксиным, Троекуровым, Борисом Голицыным и дьяком Виниусом. Москва – со всеми воровскими и разбойными делами – Ромодановскому. В середине марта Великое посольство с Петром Михайловым выехало в Курляндию.
Первого апреля Петр отписал симпатическими чернилами:
«Мин хер Виниус… Вчерашнего дня приехали в Ригу, слава богу, в добром здоровий, и приняты господа послы с великою честью. При котором въезде была ис 24 пушек стрельба, когда в замок вошли и вышли. Двину обрели еще льдом покрыту и для того принуждены здесь некоторое время побыть… Пожалуй, поклонись всем знаемым… И впредь буду писать тайными чернилами, – подержи на огне – прочтешь… А для виду буду писать черными чернилами, где пристойно будет, такие слова: „Пожалуй, поклонись господину моему генералу и побей челом, чтоб пожаловал, не покинул маво домишку“… Остальное все – тайными чернилами, а то здешние людишки зело любопытные…»
На это Виниус отвечал:
«…Понеже от господина великого посла с товарищи первая явилась почта, ввалился я в такую компанию в те часы, и за здравие послов и храбрых кавалеров, а паче же за государское так подколотили, что Бахус со внуком своим Ивашкою Хмельницким надселся со смеху. Генералы и полковники и все начальные люди, урядники и все солдаты вашей милости отдают поклон. В первой роте барабанщик Лука умер. Арап Ганибалка, слава богу, живет теперь смирно, с цепи сняли, учится по-русски… А в домах ваших все здорово»…
Через неделю в Москву прибыло второе письмо:
«Хер Виниус… Сегодня поехали отсель в Митау… А жили мы за рекой, которая вскрылась в самый день Пасхи… Здесь мы рабским обычаем жили и сыты были только зрением. Торговые люди здесь ходят в мантелях, и кажется, что зело правдивые, а с ямщиками нашими, как стали сани продавать, за копейку матерно лаются и клянутся… За лошадь с санями дают десять копеек. А чего ни спросишь, – ломят втрое…
Пожалуй, поклонись господину моему генералу и побей челом, чтоб пожаловал, не покинул маво домишку… (Далее все – симпатическими чернилами.) А как ехали из Риги через город и замок, – солдаты стояли на стенах, которых было не меньше двух тысяч… Город укреплен гораздо, только не доделан… Здесь зело боятся, и в город и в иные места и с караулом не пускают, и мало приятны… А в стране зело голодно, – неурожай».
И еще через три недели:
«Сегодня поедем отсель в Кенигсберг морем… Здесь в Либаве видел диковинку, что у нас называли ложью… У некоторого человека в аптеке – саламандра в склянице, в спирту, которую я вынимал и на руке держал. Слово в слово такоф, как пишут: саламандра – зверь – живет в огне… Ямщиков всех отпустили отседова. А которые ямщики сбежали, – вели сыскать и кнутом путно выбить, водя по торгу, и деньги на них доправить, чтоб другие впредь не воровали…»
Приятным ветром наполняло четыре больших прямых паруса на грот- и фок-мачтах и два косых носовых – на конце длинного бушприта… Чуть навалившись на левый борт, корабль «Святой Георгий» скользил по весеннему солнечному серому морю. Кое-где, окруженные пеной, виднелись хрупкие льдины. На громоздкой, как башня, корме вился бранденбургский флаг. Палуба корабля была чистая, вымытая, блестела начищенная медь. Веселая волна ударяла о дубового Нептуна, на носу под бушпритом взлетала радужной пылью.
Петр, Алексашка Меншиков, Алешка Бровкин, Волков и хилый, с подстриженной бородой, большеголовый поп Битка, – все, одетые в немецкое серого сукна платье, в нитяных чулках и юфтовых башмаках с железными пряжками, сидели на свертках смоляных канатов, курили в трубках хороший табак.
Петр, положив локти на высоко задранные колени, веселый, добрый, говорил:
– Фридрих, курфюрст бранденбургский, к коему плывем в Кенигсберг, – свой брат, поглядите – как встретит… Мы ему вот как нужны… Живет в страхе: с одной стороны его шведы жмут, с другой – поляки… Мы это все уже разузнали. Будет просить у нас военного союзу, – увидите, ребята…
– Это тоже мы подумаем, – сказал Алексашка.
Петр сплюнул в море, вытер конец трубки о рукав:
– То-то что нам этот союз ни к чему. Пруссия с турками воевать не будет. Но, ребята, в Кенигсберге не озорничайте – голову оторву… Чтоб о нас слава не пошла.
Поп Битка сказал с перепойной надтугой:
– Поведение наше всегда приличное, нечего грозить… А такого сану – курфюрст – не слыхивали.
Алексашка ответил:
– Пониже короля, повыше дюка, – получается – курфюрст. Но, ка-анешно, у этого – страна разоренная – перебивается с хлеба на квас.
