– О, это неплохо, – сказал Яков Винтершиверк…
– Так стрелять…
Накинув кафтан, Петр поскакал на гаубичную батарею. Был дан приказ по всем батареям – увеличить заряд в полтора раза. Снова от грохота ста тридцати орудий задрожала земля. Страшное пламя вылетало из торчком стоящих мортир. Когда разнесло тучи дыма – увидели: в городе пылало два дома. Второй залп был удачен. Но скоро узнали: на западной батарее разорвало две гаубицы, отлитые недавно на тульском заводе Льва Кирилловича, у нескольких орудий треснули оси на лафетах. Петр сказал: «Потом разберем… Найдем виноватых… Так стрелять…»
Так началась бомбардировка Нарвы и длилась без перерыва до пятнадцатого ноября.
Царский повар Фельтен, бубня себе под нос, жарил на шестке на лучинках яичницу. С трудом достали десяток яиц, – кухонный мужик верхом прогнал чуть не до Ямбурга, – все оказались тухлые…
– Чего ты бормочешь, ты их перцем покрепче, Фельтен…
– Слышу, ваше величество… Перцем!
Петр сидел около горячей печки. Тут только и было тепло (в чулане за перегородкой, где они спали с Алексашкой, дуло сквозь стены). Сейчас, в полночь, было слышно – вой ветра да скрипели крылья ветряной мельницы рядом с домиком на острову. Хорошо потрескивали березовые лучинки. Коротенький, сердитый Фельтен разложил на шестке припасы и все нюхал, на мясистом носу его гневно пылали отсветы.
– А ну как тебя шведы в плен возьмут, что тогда, Фельтен?..
– Я слушаю вас, ваше величество…
– Ага, скажут, царский повар! Да и повесят за ноги…
– Ну и повесят, я свой долг знаю…
Он накрыл чистым полотенцем шатающийся дощатый столик. Поставил глиняную сулею с перцовкой, тоненькими ломтями нарезал черный черствый хлеб. Петр, слабо попыхивая трубкой, посматривал, как ловко, мягко, споро двигался Фельтен – в валенках, в ватной куртке, подпоясанной фартуком.
– Я тебе про шведов не шучу… Хозяйство свое ты прибрал бы.
Фельтен искоса взглянул – понял: не шутит. Подал с жару сковородку с яичницей, налил из сулеи в оловянный стаканчик.
– Пожалуйте к столу, ваше величество…
Домишко весь сотрясся от ветра. Заколебалась свеча. С улицы шумно вошел Меншиков:
– Ну и погода…
Морщась, развязывал узел на шарфе. У шестка над лучинками стал греть руки.
– Сейчас прибудет…
– Трезвый? – спросил Петр.
– Спал. Я его – недолго – с кровати…
Алексашка сел напротив. Попробовал – крепко ли стоит стол. Налил, выпил, замотал башкой. Некоторое время ели молча. Петр – негромко:
– Поздно… Больше ничего не поправишь…
Алексашка, – с трудом глотая:
– Если он в ста верстах, да Шереметев его не задержит, – послезавтра он – здесь… Выйти в чистое поле, – неужто не одолеем, конницей-то? (Расстегнул воротник, обернулся к Фельтену.) Щец у тебя не осталось? (Налил вторую чарку.) У него всей силы тысяч десять, только, – пленные на Евангелии клянутся… Неужто уж мы такие сиволапые?.. Обидно…
– Обидно, – повторил Петр. – В два дня людям ума не прибавишь… Учинится под Нарвой нехорошо – будем задерживать его в Пскове и в Новгороде…
– Мин херц, грешно и думать об этом…
– Ладно, ладно…
Замолчали. Фельтен, присев, дул в угли, – грел пиво в медном котелке.
Под Нарвой было нехорошо. Две недели бомбардировали, взрывали мины, подходили апрошами, – стен так и не проломили и города не подожгли. На штурм генералы не решились. Из ста тридцати орудий разорвало и попортило половину. Вчера стали подсчитывать – пороху и бомб в погребах осталось на день такой стрельбы, а пороховые обозы все еще тащились где-то под Новгородом.
Шведская армия скорыми маршами подходила по Ревельской дороге и сейчас, может быть, уже билась в пигаиокских теснинах с Шереметевым. Русские оказывались как в клещах, – между артиллерией крепости и подступающим Карлом.
– Нашумели много… Это можем. – Петр бросил ложку. – Воевать еще не научились. Не с того конца взялись… Никуда это дело еще не годится. Чтоб здесь пушка выстрелила, ее надо в Москве зарядить… Понял?
Алексашка сказал:
– Сейчас еду, – в первой роте у костра солдаты разговаривают. Шведов ждут – весь лагерь гудит. Честят генералов – ну-ну… Один – слышу: «Прапорщику, говорит, первую пулю…»
– Генералы! (У Петра замерцали глаза.) С хоругвями по стенам ходить! Воеводы… Старые дрожжи…
Тогда Алексашка сказал осторожно, – запустил глазом:
– Петр Алексеевич… Отдай войско мне на эти три дня… Ей-ей… А?
Будто не расслышав, Петр полез в карман за кисетом. Сопя, уминал пальцем крошки табаку.
– Главнейшим начальником с завтрашнего дня имеет быть герцог фон Круи. Дурак изрядный, но дело знает по-европейски, – боевой… И наши иностранцы при нем будут бодрее… Ты соберись, слышь, до свету – поедем…
Сопел. Придвинув свечу, раскуривал. Алексашка спросил тихо:
– Петр Алексеевич, куда поедем?
– В Новгород.
Петр взглянул наконец в раскрытые чрезмерным изумлением прозрачно-синие глаза Алексашки. Вдруг густо начал багроветь (надулась жила поперек вспотевшего лба) и – сдерживая гнев:
