Дверь открылась, и в квартиру ворвались четверо карабинеров и греческий переводчик, черноволосый коротышка с усиками, словно нарисованными угольком; на нем был длинный, чуть не до полу, новый плащ, стянутый поясом. Жаль, что не послушались дедушку, который предлагал раньше запирать на ночь дверь в подъезде. Но не соглашалась госпожа Левенди, потому что Жаба поздно возвращался домой и будил бы среди ночи весь дом. А теперь карабинерам ничего не стоило добраться до квартиры Петроса.
— Ни с места! — пропищал переводчик тонким, пронзительным голоском. — У вас произведут обыск.
Два карабинера пошли обыскивать комнаты, а два других остались в передней охранять людей. Вспомнив о папиных бумажках, запрятанных в рамку портрета Великой Антигоны, Петрос похолодел от ужаса.
— Мы разыскиваем одного преступника, — пояснил переводчик, хотя никто его ни о чем не спрашивал.
Немного успокоившись, Петрос взглянул на папу, с лица которого начала сходить мертвенная бледность. Дедушка открыл рот, собираясь что-то сказать, но мама сделала ему знак молчать. Он поднялся с постели, закутанный с головой в одеяло, и вишневый плед, с которым он не расставался и днем, пристраивая его наподобие юбки, волочился за ним по полу, как шлейф.
Одному из кара́бинеров, стоящих в дверях, надоело держать автомат наизготовку, и он опустил его. Другой карабинер даже не пошевельнулся. Он не сводил глаз с книжного шкафа, стоявшего в передней, куда Антигона и Петрос ставили свои книги, не помещавшиеся в детской. Он смотрел с таким видом, словно оттуда мог вылезти сумасшедший в пижаме.
И вдруг не спеша, необыкновенно гордо из-под книжного шкафа выполз Тодорос. Петрос не успел понять, как все произошло. Он помнил только, что карабинер держал в одной руке автомат, а в другой — Тодороса. Потом Петрос завопил, повиснув на руке карабинера, которую тот, не выпуская черепахи, поднял высоко над головой. Итальянец кричал:
— Tartaruga!.. Tartaruga!..[29]
— Образумьте паршивого мальчишку! — пропищал переводчик.
Мама изо всех сил тянула Петроса, силясь оторвать его от итальянца. Что делали все остальные, Петрос не помнил, он пытался пригнуть книзу руку врага, чтобы отнять у него Тодороса.
— Он мой! Мой! Отдайте его! — кричал он срывающимся голосом.
В переднюю выскочили и два других карабинера. Не разобравшись, в чем дело, они направили на мальчика свои автоматы.
Мама с диким воплем прикрыла Петроса своим телом.
— Tartaruga… Tartaruga… — забормотали карабинеры и опустили автоматы.
— Обыск окончен, — пропищал переводчик.
Распахнув дверь, он вышел из квартиры; за ним последовали три карабинера вместе с Тодоросом. Мама зажала рукой Петросу рот, чтобы он не кричал. Четвертый карабинер, задержавшись в дверях, ущипнул за щеку бледную как полотно Антигону и сказал с улыбкой:
— Non avere paura, bellina![30]
Наконец итальянцы ушли. Никто в передней не трогался с места, не произносил ни слова. Слышно было, как карабинеры колотили в дверь Сотириса, потом с шумом передвигали наверху мебель. Первой заговорила мама:
— Идите ложитесь, не то вы окоченеете…
Петрос прокрался к окну и через отверстия решетчатых ставен посмотрел на улицу. Возле их подъезда стояла машина, «черная клетка», как ее называли, в нее, точно бездомных собак, бросали арестантов. Кто-то накинул ему на плечи дедушкин вишневый плед. Не оборачиваясь, он понял сразу, что это мама. Видно, она боялась, как бы он не простудился, и еще больше, как бы он не закричал. Но Петросу казалось, что он онемел навсегда.
Карабинеры в сопровождении переводчика вышли из подъезда и направились к машине. В темноте Петрос не мог разглядеть Тодороса.
— Иди ложись, — вполголоса сказала мама.
Она довела его до кровати.
И теперь Петрос рыдал, рыдал так горько, что не в состоянии был перевести дух, и ему очень хотелось прижаться к маминой груди, но он прижимался к подушке и чувствовал себя несчастным, бесконечно одиноким.
— И до Шторма я добралась, — сказала ему с улыбкой Дросула, — «выстирала» его хорошенько.
Сидя на коврике, Шторм терпеливо ждал, пока у него высохнет шерсть. Стоило Дросуле шепнуть ему хоть одно слово, и он становился послушный, как овечка.
— Я помогу тебе, — вызвался Петрос.
Дросула бросила ему тряпку.
— Протирай нижние стекла, но только до блеска.
Петрос принялся добросовестно мыть стекла. Он пришел раньше всех, за час до назначенного времени, и поэтому мог наговориться вволю с Дросулой. Она болтала с ним о том о сем, предавалась воспоминаниям, как мама когда-то рассказывала ему на кухне о Ламбросе Астерисе.
— Уж такой у меня, Одуванчик, характер… — вздохнула Дросула. — Стоит мне потерять из-за чего-нибудь покой, как меня охватывает мания чистоты.
