Возьмите зеркало, внимательно смотрите на свое лицо, а я повторю ваш «словесный портрет» еще раз.
- Неужели я такая образина? - спросил Шрезель, но к зеркалу, стоявшему на низком столике около приемника, невольно обернулся. Он внимательно оглядел себя и переспросил: - Разве у меня нижняя челюсть выступает?
- Должен вас огорчить…
- О, погодите, у него внизу, вот здесь, - Шрезель открыл рот и показал два передних зуба, - были золотые коронки! Ура! Пошла ниточка! Вы мне помогли… Я могу фантазировать, если мне помогают! Еще вспомнил: он очень любил, как он определял, «вертеть динамо». Брал такси, катался по городу, потом останавливался у проходного двора, говорил, что выходит на минуточку, и убегал. То же он проделывал в ресторанах, он очень любил рестораны, он еще меня научил заказывать свекольник и рыбу по-монастырски.
- Что, вместе с ним убегали?
- Да что вы… Неужели я похож на тех, кто «вертит динамо»?
- А откуда вам известно про его штуки?
- Говорили в институте…
- Чего ж вы ему тогда холку не намылили?
- Не пойман - не вор.
- Тоже верно.
- Да, вот еще что… У него была прекрасная память. Изумительная память. У него даже записной книжки не было. Один раз услышит телефон - и навечно.
- А почему тогда его выгнали из института?
- Так он же не ходил на лекции. Знаете, может быть, он так хорошо запоминал только телефоны. Иногда бывает: прекрасная память на все, кроме, например, формул. Это от лености ума. Ум ведь надо все время тренировать, иначе его можно погубить. Это, кстати, и ко мне относится: я часто впадаю в какую-то духовную спячку - ничего не интересует, все мимо, мимо… Хочется сидеть, а еще лучше - лежать и не двигаться… У вас так не бывает? Да, кстати, у него был какой-то друг, по специальности физкультурный тренер. Кажется, бегун. Кажется. Точно я боюсь вам сказать.
- А из какого общества?
- Я был далек от спорта.
- Как звали тренера, не помните?
- Нет, что вы… Я только помню, что он его часто ждал после занятий. Такой высокий худой парень. И еще, кстати, он очень боялся темноты. Да, да, я именно поэтому и удивился, что он стал грабителем…
- Они днем грабили, - сказал Костенко, - сволочи.
- У вас, наверное, очень интересная работа, простите, не знаю, как вас величать…
- Владислав Николаевич.
- Очень красивое созвучие имени и отчества. Я своего сына назвал Иваном. Иван Шрезель.
Костенко улыбнулся:
- Благозвучно. Ему бы на сцену с таким именем.
Шрезель замолчал и снова начал тяжело смотреть в точку, прямо перед собой, куда-то мимо Костенко.
- Очень мне с ним трудно, - вздохнул он, - жена погибла прошлым летом. Я чудом уцелел, а Ляля погибла во время маршрута по Вилюю. В детский садик я его пристроил, но воспитательница - не мать. Да, погодите, снова ниточка: у него была мать!
- Она умерла.
- Знаете, просто чудесная была женщина. Тихая такая, добрая… Прекрасно готовила. Она умела делать гречневую кашу в духовке - крупинка от крупинки отдельно лежала. Я сам - немножечко гастроном. Люблю на досуге покашеварить. Наверное, истинное призвание - это кухня… Я только на кухне, у плиты, по-настоящему воодушевляюсь, только там я смел в решениях, только когда варю борщок - я чувствую себя личностью… Мы на этой почве очень подружились с его матушкой…
- Вы у них часто бывали?
- Довольно часто. Меня прикрепили к нему помогать учиться. Комсомольская нагрузка. По-моему, это все чепуха. Помогать учиться - это почти то же, что помогать человеку дышать или ходить. Здоровому, конечно. Больному не зазорно.
- Смекалистый был парень?
- Да. Очень. Но я же говорил вам - леность ума. Отсутствие тренинга. И еще: очень любил и, главное, умел со вкусом одеваться. Это он привил мне любовь к одежде. Он мне даже галстук-бабочку подарил.
- А деньги откуда?
- На галстук-бабочку?
- Нет. На красивую одежду.
- Во-первых, мать. Она была хорошая портниха и помногу зарабатывала. А вообще, очень был элегантный парень. Такой, знаете ли, красавец. Шрамик у него на лбу есть. Витька Кодицкий ему лоб разбил кирпичом. Он его вообще убить хотел.
- За что?
- Никто не знает. До сих пор.
- Вы адрес Кодицкого помните?
- Конечно.
- Давайте-ка я запишу.
- Я этого человека, по правде говоря, ненавижу, а поэтому вам нет смысла со мной говорить. Объективности во мне быть не может.
- А в чем д-дело? - поинтересовался Садчиков.
- В нас с ним.
- Вы мне мож-жете рассказать?
- Нет.
- Нам сейчас дороги даже самые к-крохотные крупицы сведений о нем.
- Это ясно.
- Так что нам нужна ваша помощь.
- Я же говорю - я тут необъективен.
- А что вы можете рассказать о нем - даже необъективно?
- Какой смысл в необъективных сведениях? Мне он кажется уродом, а на самом деле это не так. Я его считаю кретином, а он далеко не глуп. Я его считаю подлецом, а он был где-то просто совершенно обыкновенным, только слабовольным и самовлюбленным человеком. Я его ненавижу как преступника морального. Даже как убийцу - косвенного. А он про это ничего не знает… Так что - какой смысл?
