Он сказал себе, что проведет три операции, больше не надо. Он получил все то, что хотел получить. Он решил больше не рисковать, а, полузакрыв глаза, пить шампанское из тонкого длинного бокала. И надо же было ему провалиться с этими проклятыми камнями!
«Стоп! - остановил себя Кешалава и сел на койке. - А если Налбандов похитил эти камни? Их сейчас ищут. Так. Где я был тогда? В какой гостинице? В «Гульрипше»? Я прилетел из Москвы ночью. Я стоял с дежурной, и угощал ее шоколадом, и рассказывал ей, что собираюсь утром в горы на весь день. Она должна будет подтвердить это. Улетел я из Адлера с первым самолетом, а вечером вернулся. Да, но откуда ко мне попали камни? Я же ответил: «Не знаю, я ничего не знаю о камнях». Меня никто не видел с Налбандовым в Москве? Никто. В день его гибели я утром ушел в горы, а вечером вернулся в свой номер. Это алиби. Этому черту, полковнику, надо еще доказать, что я убил Налбандова, что я взял его чемодан с камнями и с иголками для проигрывателей. А как он докажет, если я в тот день был в Гагре? Он никак этого не докажет».
- Эй, кацо, а жрать у тебя ничего нет?
- Икры хочешь?
- Чего?
- Икры. Рыбьих яиц.
Сосед засмеялся:
- Откуда ж у рыбы яйца?
- Спокойной ночи, не мешай мне спать.
- Скажи спасибо, что камера сегодня пустая. Вообще-то эта камера особая, тут одни «бабники» сидят.
- Страдальцы. - Кешалава усмехнулся и, отвернувшись к стене, натянул одеяло на голову.
Садчиков сидел возле книжного шкафа в углу костенковского кабинета, листал альбом, подаренный работниками венгерской милиции, бегло проглядывал фотографии осеннего Будапешта и наблюдал, как Костенко беседовал по телефону, чуть отодвинув трубку от уха, спокойно выслушивал ответы, в обычной своей иронической манере задавал вопросы, а потом предлагал свой план, тактично и ненавязчиво.
«А я отдавал категорические приказы, - подумал Садчиков, - когда мы работали на Петровке, тридцать восемь. Я учился у нашего комиссара: главное - уметь отдать жесткое, волевое указание. Наш комиссар ставил себя в основание конструкции - будь то небоскреб или изба. Он пропускал факты через свой опыт, а опыт его, словно пример из учебника арифметики, подсказывал ту или иную возможность. Он верил себе, он очень верил себе, наш старик. Он жил возможностями сороковых годов, он был убежден в том, что возраст и опыт сыщика - основополагающие и единственные гаранты успеха в нашем деле. И еще он считал: главное - сломать арестованного, подавить его превосходством сильного. Костенко и тогда умел спорить с комиссаром, а я боялся. Я пытался на свой страх и риск вязать комбинацию, не вступая с комиссаром в конфликт. Славка вступал. «Приказ командира - закон для подчиненного». Слава тогда сказал мне, что этот разумный постулат войны не может быть автоматически перенесен в наше дело. Ну да, когда я воевал, он был еще школьником. Когда я поменял погоны офицера артиллерии на милицейские, он только-только сел на университетскую скамью. Я долго еще после армии, куда ни крути, щелкал каблуками, а он всегда стоял на своем, особенно если доказывал, что преступник шестидесятых годов отличается от своего предшественника - вора или расхитителя сороковых.
«Чем? - возражал тогда ему комиссар. - Морда, что ль, сытей? И телевизор смотрит? Бандюга, он во все времена бандюга». «Если защищать закон, - как-то ответил Костенко комиссару, - стараясь сломить арестованного, унизить, показать свое над ним превосходство, тогда мы тоже можем ненароком преступниками оказаться, товарищ комиссар. Изобличить - не значит подавить. А вдруг арестовали человека случайно - так может быть?» Комиссар тогда ответил: «Извинимся - поймет, если честный советский человек. А если вражина - пусть обижается, мы к обидам привычные». А Слава сказал: «Это не по-нашему». Вот он и стал моим начальником, Славик-то…»
- Дед, - сказал Костенко, положив трубку. - Слушай, дед, у меня новости есть.
- Хорошие? - спросил Садчиков.
- Как тебе сказать? Занятные. Честно говоря, я иногда испытываю мазохистское наслаждение, когда моя версия летит: противно чувствовать себя легавой, которая всегда безошибочно идет по следу.
- Раскрываемость тогда будет у т-тебя плохая, к-критиковать станут, на собраниях прорабатывать.
- Переживу. Загодя к каждому подходить с осторожностью? Стоит ли? Так вот, дед, врачи мне прислали ответ: они Кешалаве прописывали валерьяновый корень и седуксен. Никаких других, тем более сильнодействующих, снотворных, ему не давали.
- На этом ты его не п-прижмешь.
- На одном этом - нет; ты, дед, говоришь, как прозорливец, на этом я его не ущучу. Тут другое соображение: ни в одном из его костюмов снотворного больше не было. Только в том, синем, который был на нем, да и то остатки. Дома все переворошили - пусто. Где он держит снотворное - вот в чем вопрос.
- Ты убежден, что он еще держит снотворное? Он уже четырех человек уконтрапупил - зачем ему снотворное? Ему х-хватит денег на десяток лет, если считать, что с каждого взял т-тысяч по семь.
