В знаменитом романе «Петровка, 38» сыщики уголовного розыска – полковник Садчиков, майор Костенко и старший лейтенант Росляков – приступают к расследованию нелёгкого дела об ограблении сберкассы.Сотрудники МУРа полковник Алексей Садчиков и майор Владислав Костенко расследуют дерзкие разбойные нападения на сберкассы, совершаемые группой преступников. Сыщики разрабатывают самые хитроумные планы захвата, но злодеям все время удается уйти. Так продолжается до тех пор, пока оперативники не задерживают подростка Леньку, случайно оказавшегося в числе налетчиков и знающего, где скрывается банда…
– Слышь, Сань, ты не думай, я умный. Я все под контролем держал. Точка в точку сойдется. Он тут ходит, Сань. Он старый, силы в нем нет, а пистолет – на боку. Иль сменщик его – тот молодой, Сань, но это ничего, он молодой, да глупый. А пистолет нам нужен. Безрукие мы, когда пистолета нет. Слышь, Сань, ты не трясися, не надо, я на риск не хожу, я всегда точно хожу, я все семь раз промеряю… Ты не трясися, не надо, Сань…
– Я и не трясусь.
– Кассу возьмем на разживу, я ее заметил, кассу-то. А потом у меня два адресочка есть. Профессор и музыкант. На всю жизнь обеспечимся, только ты, Сань, не трясися. Видишь, у меня рука холодная, это спокойный я, не боюсь, уверен я…
– Помолчи, Прохор.
– Да ты не тревожь себя, Сань. Ты думаешь, это страшно? Не-е, Сань. Человек как петух помирает, он в смерти тихий. Он ее с благостью принимает. Я знаю, я сам мертвым был.
– Когда он пойдет?
– Скоро, Сань. Скоро один из них пойдет. Вот держи кастет, он свинцовый, сразу валит, без звука. Ишь руки у тебя трясутся. Ты их погрей, руки-то, под мышки сунь, они свое тепло почуют, отойдут. Бить надо слабой рукой, она звереет, когда слабая-то.
Милиционер Копытов заступил на дежурство в двенадцать часов ночи. Он шел по уснувшей улице не спеша, мурлыча под нос старую тягучую песню. Он помнил ее с детских лет, когда бабка Фрося, вспухшая и громадная, как сундук, тянула эту песню, громыхая у плиты чугунными горшками.
Копытов остановился и, прикрыв лицо от ветра, чиркнул спичкой. Закурил.
Он затянулся и, остановившись под фонарем, посмотрел на часы. Вздохнул, потому что вспомнил Генку – своего средненького. Утром, запершись в уборной, курил, сукин сын, а ведь только двенадцать стукнуло. Копытов долго раздумывал, стоит ли говорить жене, но потом все же решил не говорить. Он решил сам потолковать с Генкой по душам и увел его из дому. Копытов сел на скамеечку и начал Генку уговаривать. Генка молчал и мрачно глядел себе под ноги. Копытов говорил и говорил, и чем дальше, тем ясней чувствовал, что говорит он совсем не то, что следовало бы. Когда-то на него очень сильное впечатление произвел доклад, который сделал у них в отделении старичок доктор. Особенно его поразило, когда доктор рассказывал, что никотином, если его собрать из одной пачки «Беломора», можно убить лошадь… И еще Копытову понравилось, когда старичок сказал, что лучше выпивать сто граммов водки перед обедом, чем курить хоть одну папиросу.
«Генке этого не выложишь», – подумал Копытов.
Он долго молчал, а потом сказал так:
– Эх, Генк, Генк… Вот ты молодой, а куришь. Я хоть и старый, а ты меня все равно не догонишь, если побежим.
– Догоню.
– Не…
– Догоню, пап, ты лучше не предлагай. Я в школе кросс первым пробегаю.
Копытов рассердился и подумал: «Ишь, сопляк, а самоуверенный».
– Я что сказал? – спросил он. – Или не слышишь? Беги!
Генка поднялся и снова уставился в землю.
– Давай до ворот! – сказал Копытов и побежал.
Он слышал Генкины шаги у себя за спиной. Он бежал все скорей и скорей, но уже ясно понимал, что долго так не пробежит, потому что начал задыхаться. Он обернулся и увидел Генку совсем рядом. Тот бежал легко и, конечно, мог бы легко его обогнать. Копытов остановился и долго дышал носом, чтобы восстановить дыхание. Потом сказал:
– Вот штука какая… А ты, понимаешь, спорил со мной.
– Я не спорил.
– Упрямый ты.
– Я понарошку курю, пап…
– Она как зараза. Сначала понарошку, а потом не вылезешь. А ведь двадцать копеек за пачку. Помножь ее на триста – вот тебе и велосипед к празднику купим.
– А почему на триста?
– Год получится, не понимаешь, что ль? Триста дней – год. Умножь на двадцать две копейки, если «Беломор» считать.
– В году триста шестьдесят пять…
– Ну, округлил я.
– Округлил, а выйдет не мужской, а подростковый.
– Так ты ж и есть подросток.
– Я пока подросток, а зато на нем переключения передач нету. А без переключения – разве это машина?
– Я тебе переключение сам устрою.
– А сможешь?
– Чего не смочь? Конечно, смогу.
Генка вздохнул, а потом улыбнулся.
– Пап, только это у нас как в сказке. Откуда мы с тобой по двадцать две наберем? Мамка ведь не будет нам специально на папиросы деньги давать. И потом – я не «Беломор», а «Дукат» все больше курю, а он всего семь копеек стоит.
– Высеку я тебя, Генка, – сказал Копытов, – а то уж больно ты дерзкий.
– Я не буду курить, пап, честное слово.
– Еще мать узнает… Знаешь, что будет?
– Знаю…
– Женщины, они ведь, сынок, нервные. А если еще это дело…
Копытов внезапно замолчал, потому что дальше он хотел говорить о водке, но вовремя спохватился, поняв, что с Генкой об этом говорить никак нельзя.
– Какое дело? – спросил Генка.
– Да так, к слову…
– Про двести с прицепом, что ль? – засмеявшись, сказал Генка. – Ты все думаешь, я маленький, а я через три года на завод пойду…
Копытов поздоровался с дворниками, которые сидели на скамеечке около дома номер семнадцать.
– Здравствуйте, Кузьма Семеныч, – ответили дворники в один голос.
– Все спокойно у вас?
– Порядок.
