— Да ерунда всякая, — признался он. — Я бы тоже не взял. Книжек немного, какие-то старые настойки бабушкины.
— Не старые, а выдержанные, — оживилась Петровна, чувствуя знакомый ветерок. — А книги — это вообще букинистическая ценность. Бешеных денег стоить могут.
— Да какое там… — махнул рукою Алмус.
— Какое-какое, да ты просто торговать не умеешь, — возмутилась Петровна, садясь на постели. Пойдем-ка оценим твои… наши владения.
— Ну пойдемте, — пожал плечами мальчишка. — Хотя чего там оценивать, сами увидите, — и, поднявшись с сундука, повел ее за собою.
На пороге Петровна оглянулась — взгляд в спину был таким ощутимым, что между лопатками зачесалось. Однако в комнате, конечно же, никого не было. «Нервишки разыгрались, — подумала она, — неудивительно при таких событиях».
В чулане возле кухни они откопали крошечный мешочек с мукой и кувшин с картофельным порошком, которому парень обрадовался как лучшему другу и пообещал приготовить чудесный ужин. Больше ничего съедобного не нашлось.
Зато несъедобного нашлось немало: целый ящик флакончиков с вонючими жидкостями, горшок с отвратительного вида мазью, куча книжек с какими-то заумными трактатами, которые не то чтобы понять, прочитать было невозможно. А еще старый баул со множеством застежек, три ржавые лопаты, огромный ботинок и плед, от которого воняло. Всё, кроме последнего, вызвало у Петровны огромный энтузиазм и, отослав Алмуса готовить ужин, она занялась предпродажной подготовкой, решив для начала рассортировать добытые сокровища, а потом уж обдумать хорошенько, как их представить в выгодном свете и сбыть с максимальной выгодой. Задача предстояла интересная, и Петровна, потерев руки, приступила к ней с энтузиазмом человека, нашедшего клад. Что, собственно, так и было.
Отвлек ее знакомый запах, от которого тотчас потекли слюнки, и Петровна поняла, что зверски проголодалась. Она отложила ботинок и двинулась кухню.
— Вот, — улыбающийся Алмус указал на стол, где благоухала тарелка с жареной картошечкой, — прошу к столу!
— Сейчас, — не в силах оторвать взгляд от гастрономического пиршества, произнесла Петровна, — только руки вымою.
Когда она мыла руки, тарелка стояла перед ее глазами, дразня поджаренными кусочками и заставляя сглатывать слюну.
Словно во сне, наскоро вытерев руки, она подсела к столу, взяла вилку и, нанизав на нее золотистый ароматный ломтик, отправила в рот и зажмурилась.
— Вкуснотища, — произнесла она. — Кто тебя научил так жарить картошку?
— Я ничего не жарил, — засмущался мальчишка. — Это магия.
— Значит ты талантливый мальчик, — подытожила Петровна, окончательно его засмущав.
— Да не, я так, не очень, — тихо признался он. — Талантливых не выгоняют.
Петровна хмыкнула.
— Всякое бывает.
— Это как? — удивился мальчишка.
Но ответ получить не успел — дверной колокольчик сердито звякнул, после чего раздался уверенный стук в дверь. Бледнея на глазах, Алмус посмотрел на Петровну.
Та поняла его без слов.
— Ну что ж, иди открывай. И предупреди наглеца, что
Осторожно, словно хрустальную, Алмус положил вилку на стол и вышел из кухни.
Аппетит резко пропал. Проводив мальчишку до двери, Петровна ушла в гостиную. Разложенные богатства немного успокоили. Чтобы хоть чем-то себя занять, она взяла в руки ботинок и стала прислушиваться к разговору. Голос гостя, низкий и резкий, давил на слух. Мальчишка что-то отвечал, пытаясь выглядеть дерзко, но неуверенность в голосе все-равно чувствовалась. Понимая, что лучше не высовываться, Петровна принялась вертеть ботинок из стороны в сторону, разглядывая грязные бока, словно пытаясь отыскать на нем знаки, способные ей помочь.
Громкость голосов резко усилилась, послышались шаги, и в гостиную, словно к себе домой, ввалился высокий холеный тип с тяжелым взглядом и брезгливым выражением на лице, уставился на Петровну, скривив губы. Этой наглости Петровна простить не смогла. Точнее, не захотела.
— Кто это такой? — игнорируя пришельца, спросила она у Алмуса. — И почему он вламывается в наш дом? — ботинок в ее руке угрожающе качнулся.
— Бабушка, это… это…
— Достаточно, я вижу, кто это, — перебила его Петровна, вложив в свой тон максимум презрения. — Отныне я запрещаю тебе общаться с людьми, которые не умеют себя вести в чужом доме и даже не научились здороваться, когда входят. О почтении к пожилым людям я уже не говорю, — она наконец обратила свой взор на вошедшего и звенящим от негодования голосом, указывая на дверь, воскликнула: — Вон отсюда, наглец!
Лицо гостя пошло пятнами, он впился в Петровну тяжелым взглядом, словно пытаясь прожечь в ней дыру, но та, разозлившись еще больше, тряхнула сапогом и рявкнула:
— Прокляну!
Наглец дернулся и, развернувшись, пулей вылетел из комнаты. Еще через секунду в прихожей оглушительно хлопнула дверь. И наступила тишина.
