«Я теперь смелый, как тот кобзарь… один плыл», — думает Петрусь и смотрит на небо. Оно кажется беспредельным, синим, как васильковое поле, глубоким-глубоким. Облако снежным комом валится на солнце, и ползучая тень крадётся по земле. Ещё миг — и солнечный поток стремительно вырывается из-за края облака, обдавая Петруся горячей лаской.
«Как хорошо! — радуется Петрусь. — Кабы люди были добрыми, как солнце… И не было таких людей, как староста… А пан? Может, он тоже такой…»
Петрусь вспомнил одно событие, и яркий день потускнел.
Случилось, что минувшим летом подул суховей. Его горячее дыхание захватило много земель, дошло и до Вербовья.
Казалось, не миновать голодной беды, но хлеба уже дозревали. Спелые колосья покорно поникли над полевыми дорогами.
Надо было торопиться с уборкой, а люди, брошенные на панщину, должны были шесть дней работать на графских загонах и только один день — на себя. Крестьянский хлеб осыпался. Чтобы спасти драгоценные зёрна, Степан с Катериной, как и односельчане, работали на своём поле по ночам. При свете месяца, измученные за день, они урывали несколько часов короткого ночного отдыха.
Лица людей осунулись, глаза лихорадочно блестели. Обессилев, они валились на землю и с серпами в руках засыпали.
А суховей всё дул. Серая мгла задёрнула багровое солнце. Горел торф, и едкий дым, стелясь по земле, душил работающих.
Истощённые люди заболевали.
Степан два дня боролся с недомоганием. На третьи сутки он с трудом оторвал отяжелевшую голову от подушки, силился подняться, нс не мог.
Катерина, увидев его шарящую по стене руку, громко вскрикнула:
— Степан, что с тобой?.. Захворал ты?
Она подбежала к нему, помогла подняться.
— Нездоровится, — выдавил тихо Степан.
Печь, качаясь, поплыла в противоположный угол — Степан пошатнулся.
— Ложись, ты хворый! — умоляюще просила Катерина.
Она пыталась его уложить, но Степан, собравшись с силами, отстранил жену:
— Пойду… не хочу, чтобы панские псы канчуками выгоняли меня в поле.
— Нет на свете такого, чтобы хворого гнали на работу! — плакала Катерина.
— Нет, а у панов есть. Свалюсь — так на поле, — упрямо сказал Степан и вышел.
Когда он и люди стали на краю загона, солнце освещало их спины.
Потупа нагнулся — кровь прилила к голове, в ушах зазвенело.
«От болезни это», — думал Степан и всё чаще припадал к деревянному жбану, заливая водой горящее внутри пламя. Но это не облегчало, лишь крупнее становились падающие со лба капли.
А солнце жгло затылок всё нестерпимее, звон усиливался.
«Должно, и правда звонят», — думает Степан и разгибается.
— Сынку, — обратился он к Петрусю, вязавшему снопы, — чуешь — звонят?
— Где звонят, тату? — испуганно отозвался Петрусь и невольно посмотрел на сверкающий купол далёкой церкви.
— Выходит, то мне показалось, — скрывая слабость, сказал Степан.
Он было снова нагнулся, но Петрусь был уже рядом:
— Тату, идите домой. Я буду за вас работать!
Степан только махнул рукой:
— Пройдёт.
Но не успел он сжать и половины снопа, как ему показалось, будто он стоит на площадке родной звонницы. Управляемые невидимой рукой, звонили колокола, лишь самый большой молчал. Вдруг его могучий железный язык качнулся, и страшный гул потряс ослабевшее тело Степана. Серп вывалился из рук, перед глазами метнулись люди, снопы, земля…
Заработавшийся Петрусь не видел в это время отца, зато его видел объездчик Юзеф, давно наблюдавший за Степаном.
Хлестнув коня, Юзеф налетел на Степана и с криком: «Напился, лодырь!..» — сапогом, заложенным в стремя, пнул Потупу в лицо.
Степан без сознания рухнул навзничь. В этот момент Петрусь оглянулся. Ноги у мальчика подкосились, он со стоном опустился на сноп.
— Тату, тату! — шептали побледневшие губы.
Тогда Петрусь впервые услышал полные ненависти и гнева слова односельчан. Люди бросали работу, обступая Юзефа кольцом. Несколько худых рук угрожающе подняли серпы.
— Геть, собаки! — кричал Юзеф, потрясая плетью, а его налитые злобой и страхом глаза бегали по лицам людей.
Объездчик поворотил коня, и только теперь опомнился Петрусь — прыгнул на место, где лежал отцовский серп, схватил его и судорожно швырнул в Юзефа. Над головой объездчика сверкнула молния, и серп упал далеко в поле, взбив клубок пыли. Юзеф оглянулся, но так и не увидел, кто бросил серп.
Петрусь подбежал к отцу. Знойный ветер шевелил над головой Степана кустики васильков, и синие цветы, склонившись к лицу, словно пытались что-то сказать.
О, пройдёт много лет, но Петрусь не забудет безжизненного родного лица с ручейком крови, стекающим на сухую, жадную землю!..
Охваченный воспоминаниями, Петрусь забылся. Забылся и не видел, как ястреб комом упал в тростниковую заросль, настигая добычу; не видел, как панский объездчик мчался к стаду; не видел Красавки, вступившей на ярко-зелёный полог трясины.
Нарастающий гул конского топота заставил его вздрогнуть. Испуганно обернувшись, мальчик вскочил на ноги.
Красавка — в Чёрном бучале, а на него, пришпоривая лошадь, несётся Юзеф.
«Ой, что я наделал!» И Петрусь ещё не успел осознать ужаса происшедшего, как Юзеф на всём скаку остановил перед ним взмыленного коня.
