— Но у него дома осталась целая орава детей… — возразил Мариано.
— Веское основание для того, чтобы вести себя осмотрительно и умело делать бизнес.
Разговор этот не интересовал Мане Кина. И пока приятели Мариано пререкались между собой, то почти касаясь головами друг друга, то откидываясь в разные стороны, в зависимости от того, насколько захватывала их тема разговора, Мане Кин, абсолютно безразличный к тому, что происходило вокруг, клевал носом, сидя на табурете, словно соглашался со всеми. Человек в хаки наконец поднялся, надел шляпу и рявкнул зычно, будто отдавая команду:
— Ладно, трогаемся в путь, Грига. Только сначала, Мариано, мне надо кое о чем с тобой договориться.
Мане Кин очнулся от дремоты. Они слегка задели его, но даже не попрощались.
— Ложись-ка ты спать, — сказал Мариано, стоя уже в дверях. — Устраивайся на раскладушке. Я скоро вернусь. Свечку не гаси.
— А ты где ляжешь?
— Обо мне не беспокойся. У меня есть несколько мешков, я их постелю на полу. Вторую раскладушку я одолжил приятелю.
Мане Кин нащупал под кроватью мешки, расстелил их около раскладушки. Потом снял висевший за дверью моток веревки, положил его под голову. Стащил пиджак и улегся на жесткую постель.
Море за окном ревело, точно стадо бешеных быков, окруживших дом…
Мариано задул свечу и лег.
— Ты не спишь? — спросил он Мане Кина. Любопытство и зависть не давали ему покоя.
Мане Кина одолевал сон. Здесь, в Порто-Ново, все ложились поздно, словно ночь была создана не для того, чтобы мирно спать в кровати.
— Нет, — ответил он коротко, едва слышно. Ему казалось, что мешки чуть колышутся под ним.
— Итак, значит, ты едешь в Бразилию? Значит, ньо Жокинья все-таки увозит тебя? Изумительная страна… Наверно, тебе самому не верится, что ты едешь?
У Кина кружилась голова, словно он упал с большой высоты и теперь лежал, распластавшись на мешках, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Он то погружался куда-то, то снова всплывал на поверхность — сон еще не совсем одолел его. А Мариано хотелось поболтать, послушать друга, уезжающего в Бразилию. Но тот молчал. Мариано промурлыкал себе под нос куплет из бразильской самбы: «Чтобы люди не болтали, с пальца я стащил кольцо…»
— Я сам с радостью бросил бы все к чертовой бабушке и махнул туда. Чего бы это ни стоило! — воскликнул он так громко, что не мог не разбудить приятеля, если бы тот в самом деле спал. Мане Кин тяжело вздохнул. — Я уже сыт по горло этой жизнью. Любой на моем месте устал бы от этого бессмысленного, пустого существования. Тебе, вероятно, тоже все осточертело?
Мане Кин перевернулся на спину и, скрестив руки на груди, уставился в потолок.
— Однажды мы с товарищами плыли на лодке к Сан-Висенте. Качаемся на волнах, и вдруг как раз посередине пути на горизонте появляется итальянский пароход, идущий вниз по каналу. Я возьми да и скажи ребятам: «Хочу попасть на этот корабль. Гребите себе помаленьку, а я выпрыгну из лодки и поплыву с божьей помощью. Авось доберусь до Южной Америки». Настроение у меня в тот день было препаршивое. Не знаю, заметил ли ты, что мы решаемся на серьезный шаг, когда нам бывает особенно скверно? Кто не тоскует, тому легко жить на свете. Он не мечется, ничего не пытается изменить. Точно камень лежал у меня в тот день на сердце, и вот мне почудилось, что удача сама плывет в руки. Поверь мне, я говорил совершенно серьезно…
Мане Кином по-прежнему владела какая-то вялость, и он не очень прислушивался к рассказу Мариано. Но тут вдруг почувствовал, как дрожь пробегает по телу. Словно мешки превратились в волны и поглотили его. «Хороша удача, — подумал он, — оказаться одному в открытом море!» И спросил:
— И ты прыгнул? Ты мне никогда об этом не рассказывал…
Море страшило его, внушало ему ужас. Лежа на мешках, он услышал, как волны скребут когтями по берегу, и опять вздрогнул. Представив себе, как он плывет один по каналу, судорожно работая руками и ногами, и хищные рыбы подстерегают его, Мане Кин поразился мужеству друга.
