М. Р. Ну конечно, я невольно сравнивал… Мы привезли на этот раз спектакль американский, или проамериканский, если хотите, посвященный Бобу Фоссу, и пели на английском языке. Мне казалось, что зрителям будет интересно, что в самом центре Москвы, у Никитских ворот, идет такой спектакль… Принимали нас очень хорошо, и я лишний раз убедился, что в Америке сохранилась русская публика, настоящая публика, с большой буквы… А на вечерах Булата меня особенно потрясло то, что в Штатах такое огромное количество людей, которые несут в сердце свое шестидесятничество, то, с чем они уже давным-давно расстались и живут совсем в другом социуме и погружены совсем в иные проблемы, но перепилить-то себя нельзя… И эти песни, которым уже 30–40 лет, по-прежнему с ними… Это ведь была неофициальная культура, огромный пласт нашей неофициальной культуры – вот что такое бардовская песня. Она всегда была вне официоза и противостояла этому официозу – и правдой чувств, и правдой размышлений. Ну а Булат как поэт-певец был безусловным лидером своего поколения, властителем дум, человеком исключительной порядочности. Абсолютный классик, что называется… Классик и этого жанра, и как поэт-профессионал: он превосходил многих бардов своим мастерством, чисто поэтическим. К сожалению, во время этих вечеров я не нашел возможности сказать о Булате как о композиторе. Я считаю его просто выдающимся композитором песен. У него ведь исключительно мощные мелодии, исключительно лиричные, имеющие свою музыкальную интонацию. Это поразительно! При этом на гитаре он себе лишь чуть-чуть подыгрывал, у него не было такого мастерства владения инструментом, как у наших некоторых бардов, но мелодией – он побеждал. Мелодикой, интонацией, тоном.
В. Ф.
М. Р. Удивительная тайна. И вы знаете, то, что сделал Исаак Шварц, высшего класса профессионал, абсолютно не противоречило Булату, как-то очень соединилось с Булатом. Это как у Кима есть иногда удачное соединение с Дашкевичем, иногда с Гладковым, – вот так же у Булата произошло со Шварцем. Жалко, что Шостакович не слышал наших бардов – может быть, кто-то из них и с Шостаковичем породнился бы в творчестве…
В. Ф.
М. Р. Потрясающе! Я исполняю эту песню, она идет в спектакле у меня…
В. Ф.
М. Р. Поразительно. То, что вы сейчас сказали, мне очень, очень близко… В бардовском безбрежном мире эта песня – одна из самых больших вершин.
В. Ф.
М. Р. Три часа назад… У меня сейчас некоторый туман в голове…
В. Ф.
Юлий Ким целый месяц колесил по Америке со своими песнями и историями – то уморительно смешными, то щемяще грустными, оживляя ас, русскоязычных американцах, картинки далекого не столь далекого прошлого… Мы встретились на его концерте пригороде Вашингтона Роквилле. В последний раз я его слышал осенью 1998 года в Иерусалиме, и мне показалось, что Юлик с тех пор заметно помолодел. Голос его звучал почти так же, как в мае 67-го, когда услышал Юлия, а теперь уже легендарной полуофициальной конференции бардов под Петушками, где он выступил парном шоу Александром Галичем. Оба представили ошеломленной аудитории едва ли не все свои «криминальные песни»…
Именно так, по прошествии 37 с половиной лет, назвал Юлий первое отделение одной из своих американских программ. На сцене – похудевший и помолодевший Ким, во всеоружии своего неподражаемого артистизма, во всем блеске иронического ума и изящной, слегка стилизованной под XIX век, речи… И когда во время краткой встречи после концерта Юлик заметил, что мечтает отметить свое 70-летие в Америке, я слегка оторопел от неожиданности: «70-летие??????!!!!!! Когда?!». «23 декабря 2006 года», – усмехнулся Юлий, довольный произведенным эффектом.
