Фрэнк О'Коннор
Пьянчужка
Перевод М. Шерешевской
Смерть мистера Дули из верхнего квартала была для отца тяжелым ударом. Между нами и мистером Дули, коммивояжером, обучавшим своих сыновей у доминиканцев и разъезжавшим в собственном автомобиле, лежала пропасть. Но мистер Дули не страдал ложной гордостью.
Мистер Дули жил духовными интересами и, как все люди, живущие духовными интересами, выше всего ставил интеллектуальную беседу, а отец был человеком посвоему начитанным и умел ценить умного собеседника.
Мистер Дули был очень умен. При его деловых знакомствах и связях в церковном мире он во всех подробностях знал обо всем, что происходит в городе, и каждый вечер неизменно спускался к нашей калитке, чтобы рассказать отцу о тех новостях, которые не публикуются в газетах. Мистер Дули говорил низким, вещающим голосом и улыбался всезнающей улыбкой. Отец слушал его, затаив дыхание, то и дело поддакивая и восхищаясь, а проводив, летел к матери и с пылающим от восторга лицом кричал еще с порога: "Знаешь, что мне сейчас рассказал мистер Дули?" С тех пор всякий раз, когда меня приобщают к каким-нибудь закулисным интригам, мне неизменно хочется спросить: "Вам это не мистер ли Дули сказал?"
У меня никак не укладывалось в мозгу, что мистер Дули умер, пока я сам не увидел его завернутым в коричневый саван, с восковыми пальцами, перевитыми четками. И все равно мне казалось: здесь какой-то трюк.
Пройдет немного времени, и летним вечером мистер Дули снова появится у нашей калитки, чтобы рассказать нам, какие делишки творятся там, на том свете. Отец был подавлен - отчасти потому, что они с мистером Дули были примерно одних лет, а в смерти ровесника есть что-то затрагивающее тебя лично, отчасти же потому, что отныне никто не станет ему рассказывать, почему в муниципалитете разгорелся такой сыр-бор. На Бларни-лейн считанные люди умели читать газеты с понятием, и ни один из них не стал бы якшаться с простым рабочим. Даже плотник Салливан - не велика птица! - и тот глядел на отца сверху вниз. Что и говорить, смерть мистера Дули была событием огромной важности.
- В половине третьего, на старом кладбище, - задумчиво обронил отец, опуская газету на стол.
- Уж не собираешься ли ты идти на кладбище? - испугалась мать.
- Долг вежливости, - сказал отец, почуяв возражения. - Нельзя же обижать родственников.
- По-моему, - сказала мать, сдерживаясь, - ты и так выполнишь свой долг, если проводишь его до церкви.
(Проводить до церкви, куда тело перевозили вечером, когда отец уже кончал работу, было бы не так накладно, как пойти на похороны и потерять заработок за половину рабочего дня.)
- Мы почти не знакомы с его родней, - добавила она.
- Упаси нас бог от такой беды, - с достоинством возразил отец. - Но будь мы на их месте, нам было бы только приятно.
Надо отдать отцу должное - он никогда не отказывался пожертвовать половиной рабочего дня ради доброго соседа. И не потому, что так уж любил похороны, а просто все делал на совесть - другим так, как хотел, чтобы сделали ему. А уж если что могло утешить его при мысли о неизбежной кончине, так это уверенность в том, что его похоронят с почестями. И надо отдать должное матери: в данном случае она печалилась не о деньгах, хотя каждый грош был у нас на счету.
За отцом, видите ли, водилась одна слабость: он любил выпить. Он мог не прикладываться к бутылке месяцами, и даже по нескольку лет кряду. И, пока не пил, был золото, а не человек. Вставал раньше всех, подавал матери чай в постель, а по вечерам сидел дома и читал газету. Он скопил денег на синий саржевый костюм и котелок. А как он честил этих дуралеев-выпивох, которые просаживают свои трудовые денежки по кабакам! Иногда, чтобы скоротать время, он вооружался карандашом и подсчитывал копейка в копейку, сколько денег сэкономил за неделю на спиртном. А так как по натуре он был оптимист, то иногда не отказывал себе в удовольствии заодно уж подсчитать, какая сумма наберется к концу его, дай бог, долгой жизни. Результат был ошеломляющий! Получалось, что он умрет богачом!
