Немцев посетила ещё одна гениальная идея, как облегчить себе задачу. На стенах появились декреты, постановляющие, что все семьи, добровольно явившиеся на «Умшлагплац» для «эмиграции», получат буханку хлеба и килограмм повидла на человека, причём семьи добровольцев не будут разлучаться. На это предложение откликнулось множество людей. Они стремились прийти, потому что были голодны и надеялись отправиться в неизвестный трудный путь к своей судьбе вместе.
Неожиданно нам на помощь пришёл Гольдфедер. У него была возможность нанять некоторое количество сотрудников в центр хранения недалеко от «Умшлагплац», где сортировали мебель и вещи из домов переселённых евреев. Он поселил там меня, отца и Генрика, а мы, в свою очередь, сумели сделать так, чтобы к нам присоединились сёстры и мать, хотя они не работали в центре хранения, а присматривали за нашим «домом» в здании, где находились бараки. Рацион не представлял собой ничего особенного: каждый получал полбуханки хлеба и четверть литра супа в день, и мы должны были разумно делить паёк на порции, чтобы наилучшим образом утолить голод.
Это была моя первая работа на немцев. С утра до ночи я возил мебель, зеркала, ковры, бельё, простыни и одежду – вещи, которые лишь несколько дней назад кому-то принадлежали, показывали, что помещение было домом для людей с хорошим вкусом или без него, состоятельных или бедных, добрых или жестоких. Теперь они не принадлежали никому; они были низведены до стопок и груд предметов, обращались с ними грубо, и лишь иногда, когда я нёс охапку белья, от них едва ощутимо, словно воспоминание, поднимался слабый запах чьих-то любимых духов или я на мгновение замечал цветные монограммы на белом фоне. Но мне было некогда думать об этом. Любое мгновение задумчивости и даже невнимательности оборачивалось болезненным ударом кованого сапога полицейского или его резиновой дубинки. Оно могло стоить и жизни, как было с молодыми людьми, расстрелянными на месте за то, что уронили зеркало из гостиной и оно разбилось.
Рано утром второго августа поступил приказ всем евреям покинуть малое гетто к шести вечера. Мне удалось получить свободное время, чтобы забрать со Слиской улицы кое-какую одежду и постельные принадлежности, мои сочинения, коллекцию отзывов на мои выступления и мою композиторскую работу, а также отцовскую скрипку. Я привёз их в наш барак на тачке – тяжёлая работа. Это было всё наше имущество.
Однажды, где-то в районе пятого августа, когда я шёл по улице Генся, получив короткий перерыв в работе, мне довелось увидеть, как Януш Корчак и его сироты покидают гетто.
Эвакуация еврейского приюта под руководством Януша Корчака была назначена на то утро. Дети должны были уехать одни. У Корчака был шанс спастись, и он лишь с большим трудом убедил немцев взять и его. Он провёл с детьми многие годы своей жизни, и сейчас, в последнем пути, он не собирался оставлять их одних. Он хотел облегчить их участь. Он сказал сиротам, что они едут за город, поэтому им нужно быть радостными. Наконец они смогут сменить ужасные душные городские стены на цветущие луга, реки, где можно купаться, леса, полные ягод и грибов. Он сказал им надеть лучшую одежду, и так они вышли во двор, парами, нарядные и в весёлом настроении.
Маленькую колонну возглавлял эсэсовец, который, как многие немцы, любил детей, даже тех, которых провожал в иной мир. Ему особенно понравился двенадцатилетний мальчик-скрипач, который нёс свой инструмент под мышкой. Эсэсовец сказал ему идти во главе детской процессии и играть – и так они тронулись в путь.
Когда я встретил их на улице Генся, улыбающиеся дети пели хором, маленький скрипач играл для них, а Корчак нёс на руках двоих малышей, также сияющих улыбками, и рассказывал им какую-то забавную историю.
Я уверен, что даже в газовой камере, когда «Циклон-Б» сдавил детям горло и вселил в сердца сирот ужас вместо надежды, Старый доктор из последних сил прошептал: «Всё хорошо, дети, всё будет хорошо», – чтобы, по крайней мере, избавить своих маленьких подопечных от страха перехода от жизни к смерти.
Наконец 16 августа 1942 года настала наша очередь. В центре хранения был проведён отбор, и его прошли только Генрик и Галина как всё ещё способные работать. Отца, Регину и меня отправили обратно в бараки. Как только мы оказались там, здание было оцеплено, и мы услышали свисток во дворе.
Больше не было смысла бороться. Я сделал всё, что мог, чтобы спасти моих родных и себя. Очевидно, это с самого начала было невозможно. Может быть, хотя бы Галине и Генрику повезёт больше, чем нам.
Мы быстро оделись, поскольку со двора слышались крики и выстрелы, побуждавшие нас спешить. Мать упаковала всё, что попалось под руку, в небольшой свёрток, и мы пошли вниз по лестнице.
