— Но не настолько же плохо! — шутит Ребекка. К счастью, ей удается рассмешить Аню до того, как всем становится неловко, к тому же она получает от Ани обещание, что Аня поедет со всеми на Бюгдёй. Потом она весело, с юмором висельника, смотрит на меня, и мне кажется, что я вижу отчаяние на лице этой хорошо воспитанной девушки.
— Надеюсь, ты тоже придешь на поминки, Аксель? — спрашивает она.
Мы выезжаем из города на автобусе. Фабиан Фрост заказал автобус, места в нем занимаем в основном мы, бедняки — студенты-музыканты, гимназисты, друзья. Богатые люди старшего поколения едут в своих лимузинах.
Но Ребекка едет вместе с нами. Она стоит возле водителя, в руках у нее микрофон, как у заядлого гида, и она сыплет банальными шутками. В темном салоне я сижу позади Ани и Катрине, рядом со мной Маргрете Ирене, дразня меня, она сунула руку мне в карман брюк. Именно сейчас, когда передо мной сидит Аня, мне не нужна ее рука в этом месте, но протестовать с моей стороны было бы невежливо. С выражением собственника она невозмутимо держит руку в моем кармане. Я думаю о том, как быстро все начало меняться с того мгновения, когда мама разжала руку и отдалась на волю течения. До тех пор жизнь словно не двигалась. Дни казались бесконечно длинными, но вот маму унесло течением, и фильм закрутился быстрее. Я смотрю на Ребекку, она стоит в полумраке автобуса возле водителя, и понимаю, что она стала взрослой, гораздо взрослее меня, и легко справляется с самым трудным: не обманывает ничьих ожиданий. На ней по-прежнему это дурацкое роскошное платье, хотя не такое уж оно и дурацкое. Первый раз за весь этот долгий вечер я смотрю на нее как на женщину. Красивая, сильная, в ней много скрытых талантов. Она все-таки дебютировала, она получит среднюю критику, не плохую и не оскорбительную. Девушка из богатой семьи, она хочет получить свой торт, скорее всего, она его и получит, но это будет уже совсем другой торт, тогда на марципановом украшении торта она будет стоять в белом подвенечном платье, а рядом с нею — финансист, доктор или адвокат. В будущем она родит четверых детей, у нее будет дача в Тьёме и много музыки, но уже не так, как сейчас, уже не так значительно и серьезно. Музыка станет чистым удовольствием и приятным времяпрепровождением.
Поймет ли когда-нибудь ее семья, через что ей пришлось пройти? Что значит играть перед переполненной Аулой опус 109 Бетховена? Ничего-то они не знают.
— В каких далях ты витаешь? — спрашивает Маргрете Ирене и целует меня.
— Да нет, не так уж и далеко, просто чуть-чуть заглянул в будущее, — отвечаю я.
Прием в полном разгаре. Фабиан Фрост приветствовал всех гостей, сказал несколько приятных, но немного туманных слов о своей дочери. Он гордится ею, она далеко пойдет, это только начало. Мы стоим вдоль длинного стола с закусками и накладываем себе на тарелки копченую лососину, цыпленка и еще что-то с майонезом. Маргрете Ирене липнет ко мне, это неприятно, потому что Аня по-прежнему стоит впереди меня. Все время она оказывается впереди меня, бок о бок с Катрине. Я не понимаю, о чем они думают и вообще что между ними общего, их миры так непохожи друг на друга. Ко мне подходит В. Гуде, смотрит на меня серыми разочарованными глазами, на лбу у него выступили бусинки пота.
— Что ты об этом думаешь, Аксель?
— Принимая во внимание обстоятельства, она сделала все возможное.
Он кивает и задумывается.
— Неглупо сказано. — В. Гуде совершенно игнорирует присутствие Маргрете Ирене, его интересую только я. От этого я напрягаюсь. Аня не из его конюшни. Чего он хочет, чтобы я был следующим? Не уверен, что мне этого хочется. Неожиданно у меня поднимается тошнота. Ведь это ожидания близких загнали Ребекку в угол, вскружили ей голову, заставили взяться за немыслимое — дебютировать в Ауле в восемнадцать лет! Конечно, она бы выиграла от этого, получила бы альбом с газетными вырезками, который потом могла бы показывать своим детям. А я уверен, что у нее будут дети. И они бы ею гордились. Она исполнила опус 109 Бетховена. В Ауле. Наизусть. Исполнила Равеля и Шопена. Может, этого ей достаточно? Может, этого вообще достаточно на всю жизнь?
Неожиданно мой взгляд падает на Сельму Люнге. Она стоит у рояля и, даже молча, притягивает к себе всеобщее внимание. До сих нор праздничное настроение кое-как держалось на вынужденном энтузиазме. От шампанского некоторые гости вдруг захмелели, больше других — люди, связанные с финансами, отмечаю я с некоторым удовлетворением, хотя шампанское начинает действовать и на меня.
Сельма Люнге хлопает в ладоши, прося внимания. Разговоры тут же смолкают, потому что все знают, что это не простая женщина, она — знаменитость.
