— Что за глупости? Ты единственная чего-то стоишь!
Она отталкивает меня.
— Ты многого не знаешь, — говорит она, бежит и скрывается за поворотом.
Там я уже не могу ее видеть.
Дома меня ждет Катрине. Отец закрылся у себя в спальне и говорит по телефону. Ну и семейка, думаю я. Но Катрине ждет меня на кухне, она пьет чай и ест булочки, лицо у нее мрачное. Господи, через несколько месяцев мы все навсегда покинем этот дом, однако ни она, ни я еще не знаем, что с нами будет.
— Ты ее выслеживаешь? — мрачно спрашивает она у меня.
— Что ты имеешь в виду? Следила за нами в окно? Сидишь в темной комнате и шпионишь за мной?
— Так же, как ты шпионишь за Аней. Как трогательно! Стоишь на остановке и ждешь ее! Ты не оставляешь ей выбора.
— А ты?
Катрине настораживается.
— Что ты хочешь этим сказать? Она тебе что-нибудь говорила?
— Мы с Аней откровенны друг с другом.
— Тогда ты должен знать, что у нее дома серьезно не все в порядке.
Катрине плачет. Это так неожиданно, что я не знаю, что сказать. Я сажусь рядом с ней, обнимаю ее за плечи, это странно, но я научился этому у Сельмы Люнге.
— По-настоящему серьезно?
— Кто бы знал! — Катрине вытирает глаза, ей хочется поговорить.
— Мне тоже так кажется. Как думаешь, в чем там дело?
— В отце, конечно.
— В Человеке с карманным фонариком? — я готов откусить себе язык.
— Что ты сказал?
— Просто оговорился. В Бруре Скууге? Ведь мы говорим о хирурге?
— Она полностью в его власти.
— Ты вхожа в их дом. Тебе случалось быть вместе сразу с ними обоими?
— Нет, только с Аней. Я пыталась уговорить ее заниматься гандболом. Мы сидели у нее в комнате. Ты видел ее комнату? У нее над кроватью висит фотография отца и матери. И по обе стороны от нее портреты Баха и Бетховена. Понимаешь?
— Меня туда не допустили.
— Мы сидели и болтали минут тридцать, потом пришел ее отец.
— Что он хотел?
— Ничего. Хотел узнать, хорошо ли нам. Тогда я все поняла. Что он не доверяет мне. Катрине Виндинг, грешной подруге Ани. И поняла, что должна уйти.
— Точно так же было и со мной!
— Странно, что Аня даже не протестовала. Она словно считала, что это в порядке вещей.
— Вот именно!
— И я ушла. Меня, можно сказать, выставили за дверь. За это я и хотела отомстить на празднике у Ребекки.
— И тебе это отлично удалось.
— Глупости, все не так, как ты думаешь. Помни, Аня добра почти до глупости. Несмотря на школу, на общение с ровесниками, она живет в собственном, замкнутом мире, и нам нет в него доступа.
— Что ты пытаешься мне сказать?
— Что она живет под гипнозом. Только ради музыки.
— И кто же ее гипнотизирует?
— Отец, разумеется.
— Катрине, на что ты намекаешь?
Она прижимается лицом к столу и закрывает голову руками.
— На то, что это так страшно, что у меня даже нет слов.
На носу Рождество. Я еще два раза занимался с Сельмой Люнге. Это превращается в ритуал. Я прихожу на Сандбюннвейен и снимаю мокрые от снега ботинки. Потом объявленного гением философа отправляют на трамвае в центр за хлебом. А мы с Сельмой пьем чай. За чаем мы неудержимо сплетничаем, и Сельма пытается узнать у меня, что я чувствую к Ане Скууг. Примерно через полчаса она просит меня сесть за рояль.
И я играю. Отдельные произведения. «Девушку с волосами цвета льна», «Затонувший собор». Она подходит ко мне сзади. Я жду, когда почувствую на плечах ее руки, дыхание в ухе, услышу мудрые слова, которые она произносит шепотом, они очевидны, но сам я раньше почему-то до этого не додумался. Она всегда просит меня играть медленнее. Чем медленнее я играю, тем больше приобретаю времени.
— Заставь эти квинты звенеть. Слышишь? Это погружение на дно. Отзвуки. Прошлых событий, прожитой жизни. Только ты можешь поднять это с глубины. Что это, собор? Твоя мама? Или Аня Скууг?
Я обращаю внимание на то, что она называет Аню в числе того, что лежит на глубине. В конце последнего урока я осмеливаюсь как можно осторожнее спросить у нее:
— Аня тебя боготворит. Ты лучше всех ее знаешь. Скажи, у нас есть основания тревожиться за нее?
Сельма уже собиралась проводить меня. Но тут она настораживается и просит меня снова сесть.
— Аня живет в своем мире, — говорит она. — Разве ты сам этого не заметил?
— Заметил. Но что собой представляет этот мир?
Она пожимает плечами.
— Это известно только Ане.
— Ты не тревожишься за нее? Тебе не кажется, что она очень похудела в последнее время?
Сельма качает головой.
