Когда он пришёл в четвёртый раз, все достали кто ключи, кто лопату. Его окружили, и я не видел сверху, что они сделали, но он остался лежать уже не криворотый, а кривой совсем, а они засели там, в снегу.
Со всех четырёх краёв уже полыхали помойки.
Только Илона Ивановна говорила, что надо меньше думать о комете и больше о счастье. Все поняли, что она просто сошла с ума от ужаса и её надо связать и сдать куда обычно.
Кто постарше, хорошо её полапал в драке, а кто-то мелкий повесил «пни меня».
Особые люди забрали её и сделали объявление:
– Обращаем ваше внимание, что нашим приоритетом является обеспечение безопасности в условиях, когда явися на запади звезда копеинымъ образомъ.
Как-то стало ясно, что сроку два дня, что всё послезавтра. Мама кинула в сумку какие-то вещи, уже ждала машина.
– Уеду не знаю куда и потрахаюсь наконец. Суп на столе, суп на плите, суп в холодильнике, на пару дней хватит.
– А потом?
Мама посмеялась, поплакала и ушла. Я стал смотреть в окно, мимо кометы, на голые треугольники Кассиопеи.
Я не умею спать один. Ночь как день. Ночь как день.
У всех уже давно дома́ и дети, и как-то вышло, что Швеция существует, и кто-то умер уже, в общем, жизнь сложилась. Однажды у метро я встретил полузнакомую попрошайку. Присмотрелся – девять пальцев, хихикнул тихо, торжествуя, – на тебе, завясь, на, гардыня! – наверно, это было счастье – наверно, счастье – наверно – не знаю, что за счастье, но надо смеяться.
И вовремя вспомнил, что уже вырос.
– Илона Ивановна! Илона Ивановна!
– Лан-ван, – ответила она. – Лан-ван!
– Это я, Бабушкин!
– Лан-ван. Лан-ван. Илька меня зовут.
И протянула здоровую руку за деньгами.
В тот год опять пришла комета, но всё враньё, свет так просто не кончится, мне ещё долго будет грустно.
На горизонте бугрился военный корабль. К небу была приколота чайка, трещал вертолёт. Много металла ждало за воротами. Накануне последнего штурма мы остались одни.
– Мры-мры-мры, – сказал Али. – Мры-мры.
Он сидел с пистолетом во рту и смотрел на волны.
– Что?
– Ладно, неважно. Любишь море?
– Все любят.
– Пустыня лучше. В дождь. Оранжево-чёрное небо. Для него нет слов. Увидишь раз – и больше не сможешь быть несчастным.
Сунул дуло обратно, мотнул головой: иди.
– Поменяемся? Мне не то чтобы есть куда вернуться. Я уже достаточно загорел, чтобы нас перепутали.
Но он молчал. И я пошёл. И шёл, пока не остановили.
И вот я перед вами.
Приятного отдыха.
Хорошо, друг.
В конце весны истлел последний самолёт. Город отрезало. Вдоль моря встала очередь за хлебом. Взял дед лопату, сказал: идём. И Володя пошёл. И все пошли.
Раньше люди летали за море к другим городам. Покупали там всякие вещи. Дед привозил тушёнку, сахар, чай, петуха на палке. Теперь в пустом аэропорте висел полосатый носок – указатель ветра. Валялся винт.
Взлётную полосу уже взрыли. Над ямами гнулись дети и старики. Один упал.
– А кого понесли?
– Никого. Копай.
– А куда понесли?
– Никуда. Копай.
– А зачем понесли?
– Низачем. Копай. Жди цветочков синих.
Впереди было девяносто дней ледяного лета. Володя с дедом рыли ямы и клали туда клубни. Другие тоже рыли и клали. Картофель сажать было поздно, но больше сажать было нечего.
– Жди цветочков. Если не засинеют, положу камней в пиджак и шагну в море, а ты береги крупу и помни лес. В июле морошка. В августе черника. В сентябре брусника. Сладкий будет год.
В июле побило морошку, в августе побило чернику, в сентябре побило бруснику. Но картофель взошёл. Все выжили. И Володя выжил.
Это правда было.
Это был я.
В земле яма, в яме – деревня, в деревне – дом. У дома стояла совсем чёрная девочка Лена. Она ездила вдаль, за границу, и там загорела так, что была как ночь. У неё были глаза и ноги, как у взрослой. Мальчишки встали кругом и боялись тронуть.
– Там виноградины – такие, – сказала Лена и сложила ладони лодкой.
– Там помидорины – такие, – сказала Лена и замахнулась на луну.
– Там арбузины – такие, – и показала что-то размером с мир.
Осенью в яму стекала грязь. Зимою грязь леденела. Весною на лёд выходили меченые гуси со рваными дырами в лапах, и корка трескалась. Летом в яме стоял пар. Мальчишки потели полуголые. Старший сказал:
– Та ни. Мабуть брешешь.
Лена топнула ногой. Где-то грохнуло, и чёрное небо зарозовело. Дети стали слушать канонаду.
– А у нас бомби – ось таки! – сказал старший.
И все засмеялись. Грохотало часто, но далеко. Скоро обстрел закончился. Запели кузнечики. Вышла бабушка, покричать-поплакать:
– Астры! Астры!
Растоптали дети огород.
Прадед Олега сгорел в настоящем танке. Дед работал на танковом заводе. Папа – на игрушечной фабрике, делал танки один к сорока. Олег пока не работал. Он был ребёнок. Он заболел легко, но непонятно, и его отправили в деревню к дяде и двоюродным сёстрам. Одна потом попала в секту, а вторую убили. А пока все сидели на веранде и пили чай.
