V
Кстати, описанный год Волка был последним, когда у Андрея были обморожены руки. Следующие пять лет на средней полосе не замерзали даже некоторые реки. И ему оставалось лишь вспоминать закат, похожий на слабую свечу в ледяных канделябрах северных гор, который он, не поставивший к тому времени ни одной свечки в храме, наблюдал в одну из этих теплых зим из буддийского дацана в Восточном Саяне…
Зимнее предзакатное солнце таково, что на его желтый диск можно смотреть, как на луну – не щурясь. Но впрочем, все равно, с прищуром или нет, но Андрей привык не отводить глаза от любого взгляда…
Когда горное солнце отражается от снега, то можно ослепнуть, и в этом утверждении нет поэтической метафоры. Она в том, что горы «слепнут» от лежащего снега, город «слепнет» лишь от сильного снегопада. Его город, в котором не осталось чистого снега, город, в котором были сняты красные флажки – не оказался он ли он западней?
Впрочем, фирн его памяти почти ничего не сохранил от того прошлогоднего снега… В нем запечатлена лишь одна фраза, которую Андрей прошептал, прощаясь со своей тридцатой зимой: «Если, прожив в мире много лет, я не вышел в люди, то стало быть мне остался единственный путь – выйти в природу»…
И вот теперь повсюду была природа. Молодые Поднебесные горы дыбились. Весь день, когда Андрей поднимал глаза от ботинок, он наблюдал главный хребет. Облака ни разу не открыли его полностью, однако в том‑то и был кейф растянутого удовольствия, что взору открывалось то одно, то другое. А к вечеру слева открылись вершины, и появилась горная радуга… Вот только ничьего взгляда он встретить уже не мог.
Даже лошадь пришлось отпустить. Та грустно посмотрела на него по – волчьи понятливыми глазами, и Андрей, не оглядываясь и размеренно шепча «смерть в белых одеждах в белых горах», начал рубить ботинками ступени на довольно крутом подъеме.
Очередной год Волка неумолимо превращался в ход Волка. Причем, одинокого Волка, как ни нелепо звучит такое сочетание слов.
Жалоба на одиночество – распространенный диагноз. Он выдает человека, который думает, что его одиночество отступит или пропадет вовсе. В таком человеке еще не вызрело то знание о мире, которое лежит в основе собственного одиночества…
Ведь зрелый человек слово «одиночество» произнести, вообще‑то, не в состоянии. Примерно так же, как слово «телесность». «Одиночество» для нормального человека ровно такая же данность, как и «телесность».
Знание об одиночестве возникает вдруг или приходит постепенно. Но всегда оказывается естественным, как дыхание или как детские впечатления, которые не анализируются. Андрею одиночество его последнего похода вовсе не казалось чрезмерным. И нести рюкзак легче, чем собственный крест. И тем более забывать, что соделываем мы свое спасение не одни.
Зато одиночество героя рассказа – чрезмерно для читателя, ведь двигатель любого сюжета в столкновении человеческих характеров и судеб. Но тут уж, извините, другие люди могли взяться лишь в снах. Они с какого‑то времени стали Андрею запоминаться, может быть потому что, запоминать ему было больше нечего.
VI
Ночь за перевалом. Андрей видит Настю, свою подругу. Точнее лица он не видит, но точно знает, что это она. Вокруг светло, как днем. Андрей спрашивает: «Сколько времени?»
