Мы проговорили до полуночи, допили бутылку вина. Мне удалось подавить очередной приступ рыданий. Потом наступило изнеможение. Люси показала на гостевую комнату, посоветовала как следует выспаться. Если я проснусь и ее не будет дома, я могу приготовить себе завтрак и кофе и оставаться здесь сколько захочу.
— Не хочешь идти домой, квартира над гаражом в твоем распоряжении, — сказала она.
— Нет, я домой пойду, — ответила я.
— Надеюсь, ты приняла верное решение.
— Верное или абсолютно неверное, это — мое решение.
— Прекрасно.
Люси явно не одобряла моего решения. Я это почувствовала по ее тону, хотя открыто, я знала, она своего недовольства никогда бы не выразила.
В гостевой комнате Люси стояла двуспальная кровать с древним матрасом, который продавился, наверно, еще во времена убийства первого представителя клана Кеннеди, фамильная вещь, которую Люси унаследовала вместе с этим домом.
Заснуть не удавалось, и в половине четвертого утра, признав свое поражение, я встала, оделась и оставила Люси записку на кухонном столе:
«Поехала домой. Зачем? Трудно сказать. Спасибо тебе за все. Ты, как всегда, оказалась самой лучшей подругой. И, пожалуйста, знай, что ты не одинока».
Спустя десять минут я затормозила у нашего дома. К моему удивлению, я там была не одна. Дэн сидел на качающейся скамейке на крыльце дома и курил. Завидев меня, он с виноватым видом, словно нашкодивший мальчишка, выбросил сигарету.
— Привет, — поздоровалась я, вылезая из машины.
— Привет, — ответил он. — Ты же вроде в Бостоне собиралась ночевать?
— Не спалось. Вот, решила приехать и проводить тебя на работу.
Он внимательно посмотрел на меня:
— Ты мчалась сюда среди ночи, чтобы проводить меня на работу?
В его голосе не было подозрительности — одно лишь его обычное мирное апатичное пренебрежение.
— Давно ты на ногах? — спросила я.
— Всю ночь. Не тебе одной не спалось.
— Дэн, если не хочешь идти на эту работу, откажись.
— Не могу. Сама знаешь почему. Но спасибо, что приехала проводить меня на новую работу в должности складского клерка.
Я моргнула, чувствуя, как в глазах скапливаются слезы.
— Ты плачешь, — заметил он.
— Да. Из-за тебя.
— Теперь я чувствую себя говнюком.
— Мне не нужны извинения. Мне нужна любовь.
Молчание. Он встал, взял ключи от своей машины. Было видно, что мои слова привели его в замешательство.
— До вечера, — попрощался Дэн.
Молчание.
Он пошел прочь. Потом вдруг стремительно развернулся, быстро поцеловал меня в губы, сказал:
— Прости. Прости меня за все.
Я пыталась придумать подходящий ответ, но на ум пришла лишь одна унылая фраза:
— Мы все в чем-то виноваты.
Дэн сел в машину и поехал на свою новую работу. Я опустилась на садовый стул и устремила взгляд на черное бескрайнее небо, на безграничные просторы космоса. А в голове вертелась лишь одна мысль.
Гибель надежды.
Утренняя заря. Раньше я вставала с восходом солнца. Теперь просыпаюсь задолго до рассвета. Перестройка моих биологических часов, вызванная также тем, что я снова стала спать по ночам. Утренняя заря. Когда первые робкие лучики света проникают в мою кухню, обычно я уже пью вторую чашку кофе. Ясным погожим утром — а таких на этой неделе была целая череда — пробуждающийся свет, особенно в это время года, похож на медные нити, на блестящую тесьму, всегда стремящуюся оплести маленький кухонный столик, за которым я потягиваю кофе итальянского способа обжарки; его мне мелят на заказ.
Игра света, густой аромат кофе, сам факт, что я неплохо выспалась за ночь, заснув (как все последние полтора месяца) без снотворного. Значимые мелкие детали, которым не грех порадоваться с наступлением нового дня.
Я стала бегать. Каждое утро, позавтракав на рассвете, я надеваю легкие шиповки, которые купила по настоянию Бена (он тоже пристрастился к бегу), выхожу из дома и бегу пять миль до побережья. Маршрут почти всегда один и тот же. Дома, улицы, дорога, еще дома (сначала скромные, потом — роскошные, дорогие), мост, деревья, открытые пространства, зеленые холмы и, наконец, сигнальные навигационные огни — значит, я приближаюсь к берегу моря.
