С этого все началось. Напряжение, охватившее после концерта обоих, требовало выплеска.
– Это упрек?
– Это констатация факта.
– Тебя устраивает твоя новая жизнь?
– Полностью. Интересная работа, концерты, творчество. Необычные люди, опять же.
– Люди? Этот тот пианист, который целовал руки?
– А что не так?
– Да все так. Только не через каждые же две песни. Прямо не мог остановиться. Выглядело просто неприлично.
– Почему же? Все в рамках сценария. К тому же я свободная женщина и больше не сижу дома в ожидании чуда или вечера, когда мой муж соизволит обратить внимание на свою унылую жену.
– Значит, теперь ты веселишься, сегодня просто купалась во всеобщем внимании. – Он повысил голос.
– Не одному же тебе быть креативным творцом и благодетелем – спасать людей от одиночества. Я вот тоже скрашиваю человеческий досуг. – Саша чувствовала, что говорит не то, но уже не могла сдерживаться. – Забочусь об окружающих по мере своих сил.
– Я заметил.
– Да! – Дойдя до сквера, они остановились одновременно. – Как видишь, и у меня неплохо получается быть сестрой милосердия.
Шатер, в котором днем крутили немое кино, теперь пустовал. Рабочие выносили из него стулья, грузили их в машину, сворачивали длинные провода. Афиша, прикрепленная к клеенчатой стене, была уже лишь напоминанием о закончившемся празднике. Как и потерянный кем-то кружевной платок с монограммой на траве.
– Жаль, что ты очень поздно обнаружила в себе такой огромный талант, а то могла бы помочь мне с клубом. У тебя, как выясняется, отличные способности в администрировании, не зря училась. Что мешало тебе помочь мне тогда?
– Твой Рома! Каждую мою идею он критиковал, а я, знаешь ли, устала доказывать, что не верблюд.
– Рома? Да он пахал как три лошади!
– Да вы все пахали как лошади! Одна я была бездельницей!
– Я этого не говорил.
Они сыпали обвинениями и упреками, вываливая друг на друга все накопленное за эти годы вместе и порознь, все обиды и разочарования, всю сохранившуюся и еще живую боль.
– А ничего и говорить не надо. Только знаешь… вот у тебя сломалась машина, и ты ради нее отодвинул работу на два дня. Ради любимой ненаглядной машины. Ради меня и дня не мог выделить. Только вдумайся. Вдумайся! Ради машины – смог, ради меня – нет!
Она выкрикивала это с отчаяньем и горечью, голос звенел, а в конце сорвался. Саша почувствовала, что сейчас еще одно слово – и она заплачет. Некрасиво. С опухшими глазами и шмыгающим носом она будет выглядеть жалко. Поэтому, спасаясь, Саша отвернулась и быстро пошла сквозь почти пустынный сквер.
Праздник переместился на площадь, там давали вечернее музыкально-театрализованное представление. Отдаленные звуки музыки проникали в сквер. Оставшиеся продавцы складывали свой товар в большие сумки, два мальчика-близнеца под присмотром мамы катались по асфальтовой дорожке на самокатах.
– Постой! – Дима ее догнал на площадке с фонтаном в виде большой гранитной чаши.
Саша попыталась выдернуть руку, но не получилось. Пальцы крепко держали ее за тонкое запястье. Одинцов искал ее взгляд, она закрывала глаза и отворачивала лицо.
– Ты ни разу не позвонил за эти три года, – проговорила со сжатыми зубами, боясь разрыдаться.
– Ты ушла! Ты меня оставила и сказала, что все кончено! – Шум воды заглушал голос, делая его менее пронзительным. – У меня, знаешь ли, тоже есть гордость.
– Тебе было не важно, что со мной? – Саша все еще прятала глаза.
– А тебе? – встречный вопрос.
«А я пыталась тебя забыть. Это оказалось так трудно, что я не звонила не потому, что не думала, а потому что позвонить – это как еще больше расковырять рану, которая никак не затягивается. Я до сих пор не могу начать новую жизнь с другим человеком. Но тебе об этом знать необязательно».
Мнимое шаткое благополучие сегодняшнего дня к вечеру полностью рассыпалось. Оба вернулись к тому, на чем расстались когда-то, – к сломанному счастью.
И внутри все вдребезги.
И у каждого своя гордость.
Провались она пропадом.
Будем гордые, одинокие и несчастные.
Дети на самокатах с дорожки свернули к фонтану и стали наперегонки кататься вокруг его гранитной чаши.
Уединение было нарушено. Разговор окончен.
В гостиницу вернулись молча. Он сразу поднялся к себе в номер и не вышел к ужину. Она с профессиональной улыбкой встречала за стойкой возвращавшихся после праздника постояльцев, рассеянно слушала восторженные рассказы Кристины о том, что Святослав Аркадьевич настоящий режиссер, она видела запись торжественного открытия и это просто «вау». Валентина Петровна хвасталась данным областному телевидению интервью, Михаил Витальевич оповестил, что Лулу, слава богу, сегодня в ресторане не будет, у нее намечена какая-то пижамная вечеринка с его женой. Актер требовал коньяку и щедро раздавал автографы поварам и группе народных промыслов с припиской «здоровья и счастья».
Исчезнувшее кольцо никто не видел.
Хотелось домой, упасть на кровать и нарыдаться вдоволь.
