В начале 1990 года в большинстве из нас жил еще навязанный коммунистами инерционный мини-страх перед возможным наказанием или порицанием за такую вольность. Сейчас стало модно венчаться в церкви, а много лет тому назад, в масштабах того времени это осуждалось, подвергалось насмешкам атеистическим большинством социалистического общества и было небезопасно для карьеры… Венчание было с нашей стороны своего рода поступком.
…Воспоминания вдруг резко оборвались, когда я посмотрел на нашу переводчицу Галину – ее начало трясти. Она с ужасом смотрела на пилотов, которые эмоционально жестикулировали и переговаривались между собой. Я прислушался, всё понял и замер. Позже Суханов мне сказал: «Когда я увидел твое лицо, то понял: что-то случилось. Оно у тебя стало просто зеленым». Неправда, очевидно, я просто немного побледнел, не более того…
Еще бы. Падение нашего самолета началось через полчаса после вылета, с высоты примерно 3500 метров. Сначала оборвалась связь с землей, потом полностью вышла из строя система электропитания всех приборов и оборудования. Летчики отчаянно кого-то ругали. Хотя перевода подобные выражения не требовали, я все же спросил Гонсалес:
– Что случилось, Галя? Переводите.
На какое-то время она потеряла дар речи, но потом взяла себя в руки и стала испуганно переводить:
– Дело в том, что полностью вышла из строя система электропитания, которая всегда многократно дублируется. Поэтому выйти из строя самостоятельно она никак не может… Даже когда самолет проходит через грозовой фронт и в него попадает молния, всегда есть резервная система электропитания – это закон. Кроме того, сегодня ясная погода, ни одного облачка. Какая молния? Пилоты постоянно повторяют «сволочи!», «ах, какие сволочи!».
– Надеюсь, это не про нас? – попытался разрядить обстановку Ельцин.
– Конечно нет. Они клянут тех, кто подсуетился на земле. То ли что-то забыли, то ли что-то подложили… Странная история.
– Но ведь экипаж не прощается с нами, Галя? – ободрил ее Ельцин словами из анекдота.
– Вроде нет.
– Ну, так значит, долетим.
Все немного успокоились. Раз Борис Николаевич сказал долетим – значит, должны долететь. Между тем у нашего переводчика началась настоящая истерика – она выла и рыдала, мы ничем не могли ей помочь…
Я посмотрел в иллюминатор и не по рассказам, а на самом себе испытал все чувства и перегрузки летчика, сидящего в кабине пикирующего бомбардировщика. Жуть. Парашютов, естественно, не было, приземляться некуда, кругом одни острые скалы.
– Ну вот, теперь никаких привилегий – падаем все разом. Вы чего такие скучные? Может, какую речку найдем, успеем выпрыгнуть, – без малейшего намека на панику тихо произнес Ельцин.
– А как же моя серебряная свадьба? – спросил я. – Ведь я уже вас пригласил.
– Раз пригласил, значит, придем – ждите, – ответил за двоих Суханов.
Летчики умудрились повернуть обратно, надеясь дотянуть до Кордовы, но без связи и навигации найти место для посадки не смогли. Они настойчиво просили нас пристегнуться.
– Пристегиваться не буду, – категорично заявил Борис Николаевич. – Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.
Впереди показалась какая-то равнина. Пилоты решили посадить самолет, но теперь оказалось, что и шасси не выпускается – не работало электрооборудование, а следовательно, и гидравлика. Несколько раз пилот за счет резкого изменения высоты, динамическим ударом пытался вытолкнуть шасси – бесполезно: его окончательно заклинило. В результате одно из двух пустых кресел, находившееся напротив Бориса Николаевича, очевидно плохо закрепленное, не выдержав перегрузок, сорвалось с креплений и чудом не погубило тогдашнего председателя Комитета строительства и архитектуры Верховного Совета СССР.
Начались новые перегрузки, к которым наши хрупкие земные организмы были явно не приспособлены. Непреодолимая тошнота подступила к горлу.
– Господи, – рыдала Гонсалес, – спаси и помилуй, ну скажи, за что? Зачем я с вами связалась, зачем согласилась!
– Простите, – сказал Ельцин, – это, очевидно, из-за меня…
Небольшая речка вдалеке показалась единственным спасением – пилоты хотели сесть «на брюхо» и приказали нам сгруппироваться. Но опять ничего не получилось – почти не работали закрылки, а планировать с выключенными двигателями они не рискнули. Речка была узкая, извилистая, и пилоты могли промахнуться и больше не запустить двигатели. Мы снова резко пошли вверх.
Летчики решили демонтировать правое сиденье штурмана, они отвернули какими-то приспособлениями крепления люка и с помощью ручной лебедки и троса с огромным трудом вытянули – возможно, не до конца – злополучное шасси.
Топливо не безгранично, радиосвязи не было. Никаких визуальных ориентиров в горах нет. В общем, ничего нет – только небо и горы.
«Если мы обретем здесь вечный покой, – подумал я, – то уже никто и никогда нас не найдет. Даже похоронить по-людски не смогут».
В голове всё время вертелись слова песни Высоцкого: «… лучше гор могут быть только горы…». Нет, Владимир Семенович, подумал я, вы не правы, все-таки равнина гораздо лучше и надежнее.
