– Нет, мама была не такая! Вы думаете, она могла солгать? Солгать ради меня? – Девушка подалась вперед и с чувством заговорила: – Послушайте, месье Пуаро, есть вещи, которые дети очень хорошо понимают. Я помню мать – воспоминания, конечно, бессвязные, но я хорошо знаю, что за человек она была. Она не кривила душой – даже во благо. Если что-то могло причинить боль, мать так и говорила. Зубной врач или заноза в пальце – такого рода вещи… Правда была для нее естественным импульсом. Не думаю, что я так уж сильно любила ее, но доверяла. И сейчас верю ей! Если она говорит, что не убивала отца, значит, не убивала. Она не стала бы писать заведомую ложь, зная, что умирает.
Медленно, почти неохотно, Эркюль Пуаро кивнул.
– Вот почему для меня не проблема выйти замуж за Джона, – продолжала Карла. –
– Даже при условии, что все сказанное вами – правда, – медленно сказал детектив, – не забывайте, мадемуазель, что прошло шестнадцать лет.
– О! Конечно, будет нелегко! Кроме вас, с этим никто не справится!
Глаза у Пуаро едва заметно блеснули.
– Вы мне льстите, да?
– Я слышала о вас. О ваших делах. О том, как вам это удается. Вас ведь интересует психология, не так ли? А она со временем не меняется. Вещественные улики исчезли – окурки, следы на земле, примятые травинки… Их вы больше не найдете. Но можно изучить факты и, не исключено, поговорить с людьми, которые были там тогда – они все живы, – а потом, как вы только что сказали, сесть в кресло и подумать. И тогда вы узнаете, что случилось на самом деле…
Пуаро поднялся, пригладил рукой усы.
– Мадемуазель, вы оказали мне честь! Я оправдаю вашу веру в меня. Я проведу расследование. Я изучу события шестнадцатилетней давности и отыщу истину.
Карла тоже поднялась. Глаза ее сияли. Но произнесла она только одно слово:
– Хорошо.
Пуаро покачал указательным пальцем.
– Один только момент. Я сказал, что отыщу правду. Вы же понимаете, что я не допущу предвзятости и не приму на веру ваши уверения в невиновности вашей матери. Если она виновна – eh bien[2], что тогда?
Карла гордо вскинула голову.
– Я – ее дочь. И мне нужна правда!
– Тогда – en avant[3]. Хотя нет, не так. Наоборот. En arrière…[4]
– Помню ли я дело Крейла? – повторил сэр Монтегю Деплич. – Конечно, помню. И очень даже хорошо. Весьма привлекательная женщина. Но, однако, неуравновешенная. Не умела себя контролировать. – Он искоса взглянул на Пуаро. – А почему вы спрашиваете?
– Из интереса.
– Не очень-то тактично с вашей стороны, мой дорогой. – Деплич блеснул зубами в своей знаменитой, напоминающей волчий оскал, улыбке, повергавшей, как поговаривали, свидетелей в ужас. – Успеха, знаете ли, оно мне не принесло. Оправдательного приговора я не добился.
– Знаю.
Сэр Монтегю пожал плечами.
– Я, разумеется, не обладал тогда таким опытом, каким обладаю сейчас, однако же, полагаю, сделал все, что было в человеческих силах. Невозможно добиться многого, если с тобой не сотрудничают… И все же нам удалось заменить смертную казнь тюремным заключением. Многие уважаемые дамы, матери и жены известных людей выступили с соответствующим обращением. В обществе к ней отнеслись с большим сочувствием.
Он откинулся на спинку кресла и вытянул длинные ноги. Лицо его приняло выражение, характерное для человека рассудительного, привыкшего принимать взвешенные, хорошо обдуманные решения.
– Если б она застрелила его или даже ударила ножом, я представил бы случившееся как непредумышленное убийство. Но отравление… нет, здесь возможностей для маневра мало. Это сложно… очень сложно.
– Какую версию предлагала защита? – спросил Пуаро. Он знал ответ на свой вопрос, поскольку уже прочел газеты того времени, но решил предстать перед сэром Монтегю полным невеждой.
– Самоубийство. Единственный возможный вариант. Но неубедительный. Крейл был человеком совершенно иного склада! Вы, полагаю, не были с ним знакомы? Нет? Так вот, мужчина он был яркий, вспыльчивый, своенравный. Отчаянный волокита, большой любитель пива – и прочее в этом духе. Охотник до плотских утех. Трудно убедить присяжных, что такой вот человек способен просто взять и ни с того ни с сего свести счеты с жизнью. Картина не складывается. С самого начала было ясно, что дело – безнадежное. К тому же и она ничем не помогла! Мне стало ясно, что мы проиграли, как только она заняла свое место на скамье подсудимых. Даже не попыталась бороться. Но тут уж ничего не поделаешь – если не вызываешь клиента к барьеру, присяжные делают собственные выводы.
– Вы это имели в виду, когда говорили, что невозможно добиться многого, если с вами не сотрудничают? – спросил Пуаро.
