— Не волнуйся, и это было, — заверила Тамарка. — В разумных, конечно, пределах. Ревнив был, но себе не позволял. В гостях все внимание только мне. Бабы от зависти заворачивались. Сами к нему лезли, а он ни-ни. Такой красавец и ни-ни. Представляешь?
— Представляю, — заценила я.
— Передать не могу в какой я пребывала идиллии, — с жаром продолжила Тамарка. — Счастливая засыпала и счастливая просыпалась. Знаешь что такое счастье? — неожиданно спросила она.
Я отшатнулась:
— Боже меня сохрани! Откуда в России счастье? А я не хочу отрываться от народа.
— Вот. А я знаю. Счастье, это когда ты чувствуешь, что счастлива.
— Очень ценное наблюдение, — ехидно заметила я.
— Ценное, — не обращая внимания на моё ехидство, продолжила Тамарка. — Потому что редкий человек испытывает такое. Моменты у всех бывают, а чтобы жить счастливо — это нет. А я жила счастливо, в душевном комфорте. Иду, бывало, по улице и чувствую, что счастлива. И радость такая, аж грудь распирает. Или на работе, или у подруги — как подумаю о Прокопыче своём, так счастье меня и охватит!
— Ты вот что, — возмутилась я, — ты о мести говори давай. О счастье заладила она. Счастья этого у меня у самой завались — каждый день достаёт: то курит, то бросает, а то вдруг спортом заниматься начнёт да ещё и меня заставляет. Так что, лучше давай о мести.
И тут Тамаркины глаза та-ак сверкнули, что даже и струхнула я.
— О мести?! — загремела она. — Могу и о мести! Вот спрашиваешь меня, почему ополчилась на Прокопыча я. Да как же тут не ополчиться? Ведь когда мужик обычный, ну, как мой Даня, тут и не ополчишься сильно. Видишь — ни то ни се, но вроде и то и это, и как-то любит вроде, и опять-таки уже мой, ну и смиришься с ним. На достоинства и недостатки его разложишь и живёшь. На любовника не тянет, а на мужа сгодится.
— И с Фрысиком так надо было, — посоветовала я. — А не принимать его близко к сердцу.
— Да как ты не поймёшь, что нельзя так с Прокопычем! — рявкнула Тамарка.
Я втянула голову в плечи и решила молчать, раз вошла она в раж такой.
— Ведь Прокопыч вползает в душу незаметно, змеёй, а жалит неожиданно и смертельно. Когда я уже привыкла к счастью своему, когда уже поверила, что вечно так будет, он, вдруг, раз и…
— Бабу себе завёл?
Тамарка горестно покачала головой:
— Хуже.
— Что же хуже? — опешила я и испугалась: — А-ааа! Неужели заразу подцепил?!
— Точно, подцепил заразу… под названием любовь. Влюбился мой Прокопыч. Если б бабу завёл, может и легче мне было бы, а он не завёл, а на глазах таять стал. Отношения наши не изменились, он таким же, как был, остался: ласковый, участливый, понимающий, а в глазах тоска. Ляжет, помню, на кровать лицом к стене и вздыхает, мучается. Не ест, не пьёт и не жалуется. Молчит и страдает.
— Из-за Зинки что ли? — изумилась я.
— Точно, из-за Зинки. Уж не Знаю какими тараканами своими приворожила его она, но влюбился Прокопыч крепко. Хотя, тараканами заниматься она уже при нем стала, а тогда она вообще микробиологом была. Из Пензы приехала, замуж по-быстрому выскочила, но с мужем первым своим не ужилась и составлять заявление о разводе к моему Прокопычу, значит, пришла. Он тогда ещё начинающим адвокатом был, настоящей практики не имел, только эти писульки и писал. В общем, увидел Зинку эту плоскую, влюбился и боролся с собой в одиночку.
Я даже протрезвела.
— Да почему же в одиночку? — возмутилась я. — Неужели ты помочь ему не могла? Скандал там приличный закатить, или ещё что.
Тамарка посмотрела на меня, мол, Мама, я думала ты умная, а ты так…
— Какой скандал, когда для меня он ещё лучше стал? — сказала она. — Наоборот, я жалела его, думала приболел, думала на работе не ладится, а мне не говорит, расстраивать не хочет.
— И как же про Зинку узнала ты?
— Когда уже вижу, что кожа одна от него осталась, к стенке припёрла и говорю: «Лучше признавайся, я все стерплю, а нет, так вместе думать будем, как из положения выходить, сам же твердишь, что до гроба друзья мы.» Тут он мне, как другу, и признался. Да ещё и успокаивать начал, чтобы я не волновалась, мол не бросит меня, будет мучаться и разлюбить стараться.
— А Зинка-то взаимностью отвечала ему? — заинтересовалась я.
Тамарка, видимо, тоже стала трезветь, потому что за бутылкой потянулась и сказала:
— Эх, давай, Мама, тяпнем.
— Давай, — согласилась я.
Тяпнули мы и пригорюнились. Я ситуацию её к себе приложила и не возрадовалась.
— Эх, — говорю, — Томик, досталось тебе с Фрысиком этим ненормальным.
— Досталось, — вздыхая, согласилась она. — А что до Зинки, так та и не подозревала о страданиях Прокопыча. Это уже я, дура, сама ей все рассказала. Думала, блажь на мужика нашла, трахнет бабу и угомонится. И дальше жить счастливо будем.
Вот тут я её осудила.
— Тома, да как же ты дошла до жизни такой? — возмутилась я. — Это как-то и не по-нашенски! Он кого-то трахнет, и вы дальше жить счастливо будете! Куда ж это годится? Я, прям, не верю своим ушам! Ты, прям, как кошёлка какая рассуждаешь!
