Он так низко повис, что даже я его учуяла. Этот вопрос был в глазах всех, не исключая Тамарки, потому что сделано было последнее дело, которое связывало жён с их Фролом Прокофьевичем. Нерастраченную часть ненависти они попытались было перенести на меня, но очень быстро поняли, что все это не то, суррогат. Да и я сразу же сдалась.
— А для чего же нам теперь жить? — огласила вопрос Полина.
— Что нам теперь с этих собраний? — разрыдалась Изабелла.
— Какого черта он сдох, зараза?! — возмутилась Татьяна.
Тамарка молчала, но я видела, что она-то страдала больше всех, потому что душа у неё была шире и ненависти туда помещалось бесконечно много.
Было тягостно смотреть на эту картину, на горе попавших в силки тёмных страстей женщин.
— Господи, да кого же я буду теперь ненавидеть?! — с истеричным напором воскликнула Полина и горько-горько заплакала.
Передать не могу, какой поднялся там вой. Сердце моё рвалось на части, очень жалко было жён. Ещё немного, и я, не устояв, проболталась бы о чудесном воскрешении Фрола Прокофьевича.
Но я не проболталась. Я поглядывала на часы и с тревогой думала о том, что уже скоро он мне позвонит, а я все ещё тут, среди его, страдающих от ненависти и любви жён.
Тамарка, заметив мою тревогу, подошла ко мне и грустно спросила:
— Мама, ты очень спешишь?
— Конечно, — заверила я.
— Мама, но что же нам делать?
Я изумилась:
— Ты о чем?
— Не о чем, а о ком. Нам даже некуда к нему придти. У него даже нет могилы. Жизнь прожил беспутно и умер не как человек. Мама, ты же можешь, — схватив меня за руку, с жаром воскликнула Тамарка. — Найди нам его труп, Мама!
Дверь распахнулась и вошёл официант, снова впустил звуки «негра».
«Мама осталась одна, мама привела колдуна, ну и что, что зомби, зато он встал и пошёл,» — пели «Запрещённые барабанщики».
— Найдёшь, Мама? — спросила Тамарка, знаком приказывая официанту ждать.
— Куда я денусь, — со вздохом ответила я.
— Найди, Мама, умоляю.
— Машину, Тома, дашь? Сегодня мне может очень понадобиться.
— Дам, дам, Мама, что хочешь дам, только найди… Найдёшь?
— Если машину дашь, постараюсь, — заверила я, поспешно покидая безутешных жён.
«Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра, убили, ай-яй-яй-яй-яй, ни за что ни про что суки замочили! Ай-яй-яй-яй-яй, ай-яй убили негра! Убили негра…» — провожали меня ростовские ребята.
«Какой же чудак так полюбил эту песню?» — подивилась я.
У выхода Тамарка догнала меня и, пытливо вглядываясь в мои глаза, ещё раз спросила:
— Нет, правда, Мама, сможешь? Сможешь найти Прокопыча?
— Думаю, смогу, — успокоила я подругу.
— Мама, миленькая, — оживилась Тамарка. — Постарайся, найди ты этот чёртов труп. Он мне и для сердца и для дела нужен.
— Труп не труп, — замялась я, — но найду. Обязательно. Обещаю.
— Скоро?
— Ну, дорогая моя, придётся немного подождать. Кстати, — кивнула я на её машину, — отдай водителю приказ, что он поступает в моё распоряжение.
Тамарка нехотя выполнила эту просьбу и, ещё раз десять повторив про жутко необходимый ей труп, наконец со мной простилась.
Я села в автомобиль и скомандовала:
— Домой.
Водитель сорвался с места, а я с грустью смотрела на одинокую Тамаркину фигуру, медленно бредущую в чрево ресторана. Плохой ей без своей ненависти.
Но мне уже было не до этого. Признаться, я была полна нетерпения. Меня терзали всевозможные мысли, из которых на первый план вырывались мои отношения с Евгением.
Я была уверена, что Фрол Прокофьевич не в Москве и знала, что он попросит меня срочно к нему приехать. Или в крайнем случае что-то поручит сделать, ведь не зря же он звонил, не для того же, чтобы порадовать меня своим чудесным воскрешением.
В любом случае я была уверена, что мне придётся отлучаться из дома, а Евгений вот-вот вернётся из деревни. Как-то он посмотрит на это? Очень хотелось знать, велик ли запас прочности его терпения?
Подумав, решила написать Евгению записку, а для этого надо было подняться домой.
Предупредив водителя, что скоро вернусь, я помчалась в свою квартиру. Не собираясь там задерживаться надолго и очень опасаясь столкнуться с Евгением, я вырвала из блокнота листок и написала первое, что в голову пришло. Глупое, конечно, враньё: что вынуждена была отлучиться по делам Маруси, что подробности потом, что целую и все как в таких случаях полагается.
Я положила записку на видное место: на тумбочку рядом с телефоном, и собралась уже уходить, но зазвонил мой мобильный. Поспешно выхватив из кармана трубку, я прижала её к уху — это был Фрол Прокофьевич.
— Соня, вы никому не сказали о том, что я жив? — первым делом поинтересовался он.
— Нет, не сказала, — успокоила я его.
— Спасибо, Соня. Мне срочно надо вас видеть. Сможете приехать?
— Смогу, — не раздумывая, ответила я.
Моя поспешность его смутила.
— Это не в Москве, — замялся он.
— Предвидела это и взяла машину, — крикнула я. — Быстрей говорите куда ехать.
— Ручка и бумага у вас есть под рукой?
И вот тут-то я повела себя как настоящая дура — я перевернула блокнотный листок, тот, на котором написала записку Евгению и, приготовившись писать, крикнула:
— Бумага есть, записываю!
