Кузька и Лотошник учат Узколоба без шума ходить и бегать в кандалах и показывают, как легче сбить их с ног.
— Ладные браслеты, деляга носил их до тебя.
Кривой глядит на Узколоба, зябко проводит рукой по ноге и мотает головой:
— Вот вить. Был парень, а стало вон что. Вроде беглая собака с привязью.
— Э-э, не говори! — машет рукою Клочков. — До безвозможности мордуют.
Узколоб, лязгая кандалами, шагает к двери, стучит в нее и яростно кричит надзирателю:
— Как чего?! Сам не догадаешься! Не обедал я!..
В его брани еще нет переливов, ноги его смешно раскорячены, но многим ясно: он привыкнет к кандалам и будет дерзким, отчаянным. Лотошник с. любопытством вглядывается в него и пугает:
— Ты не очень-то кричи, а то в карцер говеть сведут.
Узколоб багровеет и бранит тех, кто строил карцер, кто его сторожит, кто верит в его силу, кто его боится.
Кузька одобрительно хлопает его по плечу:
— Правда, чорт их бери! Молодец!
Тело Кривого ноет, пустая глазница дергается, будто глаз только вчера выбили. И все чаще суд представляется страшным чудовищем; стоит оно за грязными оврагами, среди домов, к нему подводят людей, оно захватывает п каменную пасть воров, честных, убийц, оклеветанных, перемалывает их, выбрасывает из себя и хрипит каждому вслед:
— Три года арестантских рот! Двадцать лет каторги!
Пять лет каторги!
Кривой в сотый раз вынимает из кармана обвинительный акт, водит глазом по камере и идет к Узколобу:
— Почитай, ради бога.
— Читали уже, надоело.
— Да темный я, видишь. В голову никак не возьму.
Что тебе стоит?
— Ну, ладно, только вникай ухом, а не пятками.
Кривой вытягивается и жадно ловит слова. По акту выходит, что он закоренелый конокрад. «И как написано, чтоб ему руки поотсыхали». Кривой мотает головой и шепчет:
— Как по-твоему?
— Не сорвешься, крючок хороший.
— Засудят?
— И головы не морочь себе: иди за готовым.
Кривой прячет обвинительный акт и ищет глазом Кузьку: «Беспременно к нему подаваться. Куда больше?»
— Что, неохота сидеть? Любил коней, люби и тюрьму.
— А ты любишь?
— Я что? Горько, ну, а я покажу себя, раз они со мной так. Свидетелям этим, я им волью по первое число. Жена сама довела меня, а они брехать. Она святая, по-ихнему, а я прямо зверюга. Я к ней вот как, а она все на сторону.
И уходить не уходит, и жить не живет. Колобродит, как козел в огороде. Лоб мой, видишь, ей не хорош, вроде я его сам выдумал. Прет по ему волос, а я что? Она ведет свои шуры эти, амуры, я и подглядел. Вот, а теперь я решенный: так-так, а не так, задам стрекоча и явлюсь. До конца уж пойду, потому, что я такое? Кому я нужен?
— Твое дело молодое, поживешь еще, — утешает Кривой.
— Годов у меня не куча, правда, — соглашается Узколоб, — а только, знаешь, навряд ли жить буду, кипит у меня от обиды. Пропаду я…
Кривой заглядывает Узколобу в глаза, думает: «Испортили человека», — и идет к Кузьке. Тот чинит бушлат
и поет:
— Чего делаешь? — спрашивает Кривой.
— Сено кошу.
— М-м…
— Иная корова лучше тебя мычит.
— Привычка у мине такая, сызмалетотва я так,
— Ну, и отчаливай…
— Да мине б это… поговорить, спросить насчет молитвы насупротив суда, суд мине скоро, боязно…
— Перекрестись, долго подъезжать будешь?
— Мине б молитву. Целых пять рублей дам.
— Я не торговка.
— Кузька, валяй, игра будет! — говорит Лотошник.
— Семь дашь? — выпрямляется Кузька.
Кривой тянется к простреленному уху.
— Ну, хочешь? — торопит его Кузька.
— Да вить, как ослобонят ежели, так и больше дам.
— Э-э, хитрый какой! Ты со страху забудешь молитву, а я при чем?
— Ну, ладно, только по совести.
— А то как же? Эх, ты, старый драбадан!
Кузька ударяет Кривого по плечу и вскакивает:
— Ну, игроки, подваливай!
— Смирно! Приготовь билеты!
Арестанты выстраиваются в шеренгу, разворачивают тюремные билеты и держат их перед собой. В камеру входят прокурор, начальник тюрьмы и ватага надзирателей.
Прокурор на ходу заглядывает в билеты и цедит:
— Заявления есть?
— Судили вот меня, — бормочет Клочков.
— Судили? Ну, и что же?
— Неправильность, обида…
— Надо было во-время обжаловать приговор.
— Чего жаловаться, раз не по закону?
— Судят только по закону.
— Где уж: взяли вот, заперли-и все.
Прокурор пожимает плечами:
— А что же еще?
— Дело б какое…
— Вот в арестантские роты отправим тебя, — улыбается начальник тюрьмы, — там тебе дадут дело. У нас дела нет.
— Да ведь народ портится, вот этак сидевши.
— Ты, старик, о себе заботься.
Дверь захлопывается.
— Ты, Клочков, ловко хотел загнуть ему, — раздумчиво говорит Кузька. Башка у тебя варит, только слабо ты говоришь. С ними надо лаять: трах-тарарах, чорт на горах! В уши чтоб ему, в уши. А ти: э-э, мэ-э, как теленок.
Я сказал бы ему, да надоело в карцере сидеть. Еще спрашивает: «А что же еще?»
— В царстве небесном, выходит, сидим. Нет, ты стой.
