– Иисусе, – прошептал Ковач. Он уже стоял напротив страдальца. Прямо перед его глазами на груди висевшего багровела и чернела окровавленная, лопнувшая от ударов кожа. Совсем близко, выдавая смертную муку, слышался непрерывный стон, которым сопровождалось раскачивание головы. В нос ударило теплом испарины и железистым запахом крови. Ковач оказался ниже подвешенного мужчины, который едва касался пола пальцами ног. Он поднял взгляд на его лицо. Размеренное раскачивание и жалобный стон постепенно затихали, пока голова снова не упала на костлявую грудь. Медленно раскрылись глаза и уставились на Ковача. Их взгляды встретились. Губы мужчины шевельнулись, язык мучительно напрягся, пытаясь исторгнуть звук, из горла вырвалось прерывистое клокотание, но затем изможденный язык бессильно вывалился из распухших губ, и изо рта длинной паутиной истекла кровавая слюна. При этом глаза мужчины по-прежнему спокойно смотрели на Ковача.
– Ну же! Раз-два – и дело с концом, – послышался голос штатского.
– Боже праведный, – прошептал Ковач.
Он медленно, совсем высоко поднял руку, но тут глаза его закрылись, и он рухнул на пол. Вытянутая для удара рука его раскрытой ладонью шлепнулась на паркет.
– Болван, – выругался штатский. Потом крикнул одному из нилашистов:
– Оттащите его и приведите в чувство!
Ковач заплакал:
– Нет! Нет! О Боже… Прости мне мой грех… Прости!
Он разрыдался и, когда нилашист, наклонившись, схватил его за руку, завопил, как могут вопить только умалишенные:
– Нет! Нет! Боже! Нет!
– Заберите его отсюда, стоите тут, как баран, – заорал нилашисту штатский. – Заткните ему рот, дубина вы стоеросовая.
Потом повернулся к остальным:
– Ну, хватит раздумывать! Вы хотите домой или нет?
Трактирщик смотрел на него, выставив вперед большую тяжелую голову.
– Ну! Кто следующий?
– Замечательно, – сказал блондин. – Можно отправляться прямиком в подвал.
Он двинулся вниз по лестнице.
– Замечательно!
Кирай, разинув рот, тяжело дыша, смотрел, как нилашист тащит по полу Ковача. Столяру все же удалось подняться. Вырвавшись из рук нилашиста, он продолжал кричать:
– Нет! Боже милостивый! Нет!
Нилашист, вывернув ему руки за спину, стал толкать его перед собой в сторону коридора.
– О Господи, – произнес Кирай. Лицо его исказилось, в глазах застыл смертельный ужас.
Из коридора доносились удары, звук падающего тела и подавленные рыдания столяра:
– Нет! Не могу!
Кирай пошевелился и сделал шаг вперед. Невидящим взглядом смотря перед собой, он повернулся лицом к подвешенному человеку. Он сделал уже и следующий шаг, когда почувствовал, что локоть его крепко сжал трактирщик. Он качнулся и отступил на прежнее место.
– Вы туда не пойдете, господин Кирай, – услышал он рядом с собой хриплый, искаженный голос трактирщика. Закрыв глаза, Кирай покачнулся и уцепился за его руку.
– Отпустите меня ради Бога, – прошептал он.
– Вы останетесь здесь, – повторил трактирщик, не сводя глаз с человека в штатском. Отпустив Кирая, на подкашивающихся ногах он направился в сторону штатского:
– Мясники. Негодяи.
– Осторожно, – крикнул блондин. – Сюда, Мацак!
Трактирщик продолжал надвигаться на штатского, по-прежнему не сводя с него глаз, мучительно волоча подкашивающиеся ноги.
– Подлые убийцы!
Мацак был уже за его спиной и, занеся револьвер, обрушил его на голову трактирщика.
– Бела, дружище! – закричал книжный агент. И погасшим взглядом уставился на неподвижное тело.
Прижав ладонь ко лбу, он стал раскачиваться взад-вперед, как делают шаловливые дети.
– Боже праведный.
Все это время Дюрица, не шевелясь, смотрел на висящее тело.
Взгляд его оставался твердым, хотя глаза были полны слез. Словно окаменев, смотрел он на висящего перед ним человека.
– Пожалуй, пора кончать, – сказал штатский.
Блондин убрал револьвер, улыбнулся.
– Можно было и раньше закончить. – И добавил, взглянув на штатского: – Вы не находите?
Штатский повернулся к Мацаку:
– Оприходуйте их.
– Слушаюсь.
– Без педагогики, – добавил блондин.
Тут Дюрица подал голос:
– Погодите. Прошу вас.
Штатский посмотрел на него:
– Ну-ну.
– Погодите, – повторил Дюрица.
Он по-прежнему не сводил глаз с человека на дыбе. Тот больше не стонал. И, сделав неимоверное усилие, повернул голову набок. Глаза его были открыты. Он посмотрел на штатского, потом на распростертое тело трактирщика. Рот его приоткрылся; окровавленный, распухший язык опять попытался вымучить какие-то слова, потом вяло вывалился наружу. Услышав голос Дюрицы, умирающий медленно приподнял голову, уронил ее на грудь и, тяжело дыша, остановил взгляд на часовщике.
– Ну, ну! – сказал штатский. – Неужто нашелся среди вас порядочный человек? – Он сделал знак рукой: – Прошу!
Дюрица шагнул вперед. Губы его были плотно сжаты, лицо окаменело. Кожа блестела от пота.
– Смелее, приятель, смелее, – подбадривал его штатский. – Раз-два, и готово. Я думаю, можно открывать дверь, – обратился он к блондину. – Зачем заставлять жену этого господина мучиться сомнениями и тревогой.
