Магнус Штейн сидел молча и неподвижно. Голова его опустилась на грудь, а на лицо легла глубокая тень. Прошло несколько минут, пока он опять поднял на неё глаза. Она всё ещё стояла на прежнем месте, глядя куда-то в сторону.
— Вы правы, — заговорил он сдавленным, неестественным голосом. — Вы не заслужили такого названия. Усердно извиняюсь перед вами. Не могу понять, как я мог сказать такое слово. Однако вы хотели сделать всё-таки нечто непростительное: ведь вы же знаете, что я обручён.
Она быстро повернулась к нему и взглянула прямо ему в лицо. Глаза её стали ещё печальнее.
— Нет, этого я не знала. Ещё раз извините меня. А теперь идите. Идите! — повторила она, видя, что он колеблется. — Идите!
Одной рукой она показывала ему на дверь, а другой судорожно держалась за край стола: силы покидали её.
Магнус Штейн поклонился и молча вышел.
Когда дверь закрылась за ним, леди Изольда продолжала стоять у стола, трепеща всем телом. Потом медленными, неверными шагами она подошла к двери и заперла её. По-прежнему шатаясь, она вернулась в комнату и, закрыв лицо руками, бросилась на колени перед распятием. Долгое время, молча и не двигаясь, лежала она, распростёртая. Лишь изредка тело её содрогалось конвульсивно.
Наконец она подняла голову. Глядя на скорбный, потемневший от времени лик Христа, видевший немало отчаяния и внимавший стольким молитвам, она тихо, отрывисто шептала:
— Ты, простивший грешницу, научи меня, как мне найти прощение. Неужели ты, пришедший спасти мир, отвернулся от меня? Я не знала, что слёзы мои будут так горьки! О, Господи, сжалься надо мной! Ты, Который, не судишь, как люди, и знаешь пределы сил наших, прости и помилуй меня!
И она со слезами протягивала руки к изображению Христа на кресте, который смотрел на неё сверху и, казалось, хотел сказать: «Смотри, Я стражду. Страдай и ты. Я тоже молился, да мимо идёт меня чаша сия, но она не прошла мимо. И я испил её. Наклонись к твоей и также испей её».
Женщина, казалось, поняла этот тайный голос, ибо она продолжала уже спокойнее:
— Нет, не надо прощения мне. Меня обманула плоть моя. Не о своём прощении молюсь я, а о нём! Пусть я понесу крест свой, но сохрани его от гибели! Открой ему глаза и удержи от этой женщины! Она малодушна и предана суете мира сего. Его величие для неё только безумие. Боже, спаси его от неё!
И опять с мольбой протягивала она свои руки ко Христу. Свет от свечи падал теперь прямо на Его склонённую голову в терновом венце. Его лик по-прежнему хранил важное, суровое выражение. В строгих глазах не видно было прощения.
— Боже, сжалься над ним. Ты не можешь допустить, чтобы погибла великая душа, в нём живущая, погибла в день мрака и отчаяния. Дай мне знамение, что Ты не дашь ему погибнуть!
Она говорила громко и угрожающе. Поднявшись с колен, она стояла перед крестом. Грудь её волновалась.
Но лик по-прежнему оставался неизменным, и знамения не было. Движением воздуха свечу едва не задуло, и на мгновение ещё большая тень легла на изображение Христа.
С тихим стоном она опять пала на колени.
— Не гневайся, Господи! Сжалься над мукой моею и пошли знамение. И я благословлю страдания свои, которые Ты дашь мне.
Холодные капли пота выступили у неё на лбу. Голос сделался хриплым, но лик был всё тот же, и знамения не было.
Свечи догорели и погасли. В комнате стало совсем темно, но женщина по-прежнему лежала неподвижно у подножия креста...
Холодным утренним светом засеребрилось окно. Медленно поднималась заря, освещая и крест, и надломленную женщину, распростёртую перед ним.
Наступал день. Он нёс новые силы тем, кто провёл ночь во сне, новые надежды тем, кто задыхался в отчаянии в ночной тьме. Но ей он не нёс с собой ни сил, ни надежд.
Сначала медленно, затем быстрее и быстрее разливался свет, по мере того как невидимое ещё солнце приближалось к горизонту. Холодные блики заиграли на кресте и на женщине с обнажённой шеей и руками. Дивный контур её плеч резко выделялся на фоне стены, а на голове её сияли бриллианты.
Майское солнышко тронуло наконец дома на противоположной стороне площади. Лучи его пробежали по унылой комнате и окутали женщину золотой своей сеткой. Но от этого распростёртая фигура казалась только ещё печальнее.
Выйдя от леди Изольды, секретарь пошёл бесцельно по безлюдным улицам, подставляя под свежий ночной ветерок свою горячую голову. Более по привычке, чем сознательно, он направился к себе домой. Но, дойдя до своего жилища, он остановился и пошёл назад. Он был уверен, что его мать засыплет вопросами: где он провёл ночь? Что он будет отвечать ей? Поэтому он решил идти прямо в ратушу и провести остаток ночи в своей рабочей комнате. Он не раз проводил здесь ночи за работой, и она уже привыкла к этому.
