Пятая версия полностью

— Вот. Я его захватил с собой, перевод. „Показания директора ресторана „Кровавый суд“ в Кенигсбергском замке Пауля Фейерабенда. Перевод с немецкого оригинала. Кенигсберг, 2 апреля 1946 года“. С начала 1943 года я был приглашен на должность директора ресторана „Кровавый суд“. Из персонала музея, находившегося в замке, я был знаком с доктором Роде и инспектором Ханкензивкеном. В июле 1944 года во двор замка пришли две машины, высоко нагруженные ящиками. Некоторые маленькие ящики были сгружены и перенесены в Прусский музей, другие остались в машинах. Роде сказал мне, что это янтарные стены из России. Сейчас же после прибытия машин д-р Роде имел совещание с обер-бургомистром доктором Виллем в городском управлении. Машины, нагруженные ящиками, оставались в замке, во дворе, всю ночь. На следующий день машины с грузом ушли. Около полудня Роде пришел ко мне купить несколько бутылок вина на дорогу, он должен был уехать на несколько дней. Он действительно отсутствовал три недели. По возвращении доктор Роде сказал мне, что был в каком-то имении и там много поработал. Это путешествие Роде несомненно было связано с теми нагруженными ящиками машинами. Место и название имения мне Роде не сказал. Впоследствии Роде сказал мне, что речь шла о янтарном зале из России, который находился упакованным в машинах. В 1943 году пришло много ящиков из России, содержимое которых было распаковано в Прусском музее и в музее замка. Это подтвердилось, когда в 1945 году, в июне-июле и августе, было найдено много русских экспонатов и художественных ценностей, все это было распаковано, причем многое из этого еще находилось в ящиках. Пауль Фейерабенд, 2 апреля 1946 г.» Вот такое сообщение этого Пауля, которое не помогает что-либо понять, а лишь еще больше все запутывает.

— Действительно, — говорит Валерий. — Кот, от тебя рыбой пахнет…

— Он рыбу ловит в заливе.

— …Действительно, как все это понять? Эти ящики с янтарем, что были привезены в замок в июле сорок четвертого года, что это за ящики? Их увозили, когда Фейерабенд этого не видел? Вернулись? А потом янтарь снова куда-то отвезли? Или — лишь часть Янтарной комнаты? А что за ценности, найденные в июне-августе сорок пятого года?

— Еще одна загадка… Кстати, а может, тот янтарь в ящиках был и не из России, а из восточной же Пруссии?

— Как это? Откуда?

— Есть же сведения, что и там, где добывали янтарь, в Пальмникене, тоже был замечательный музей, но он исчез. Куда делся? Якобы каждому, кто найдет кусочек янтаря с вкраплением — мухой, букашкой или листочком, — музей выплачивал значительное вознаграждение. Даже во время войны. И вроде бы наши дети и подростки из России, Белоруссии, с Украины работали там, так и им давали награду. Миску похлебки и кусочек мыла. Но так ли все это?

— Насчет детей — все именно так, — Светлана прижимается спиной к кафелю горячей печки, знобко ежится, говорит: — Мой брат Вова там работал, вначале он был в Кенигсберге, а потом — в Пальмникене, в шахте «Святая Анна»…

— А как он туда попал?

— До войны мы жили в деревне. Однажды, это было в сорок втором, пришли машины немецкие и ребят, лет с двенадцати, стали забирать. И его тоже. Помню, как все жители села, и я, и мама моя, как мы бежали за машинами до самого полустанка. Там уже стоял эшелон. Товарняк. Всех погнали к вагонам. Солдаты никого не подпускали к ребятам и девчатам. Все плакали, кричали. А я поднырнула под руки автоматчиков и побежала к Вове. Слышу: «Хальт! Цурюк! Стрелять буду!» И — очередь автоматная. Вовка схватил меня, поцеловались, тут солдат подбежал и так рванул меня за волосы, что все в глазах потемнело…

— Сколько тебе было?