Увы, наш глубоко цивильный и интеллигентный профессор не был похож ни на «доктора фон Кюнгсберга», молодого, невероятно активного, мотавшегося по России и Прибалтике командира «специального отряда», ни на энергичного, спортивного, действительно знатока искусства графа Золмса, ни даже на солдат трех «специальных рот», солдат-искусствоведов, магистров, докторов наук, рыщущих, вынюхивающих все и везде, сующих нос в каждую щель, отыскивающих сокровища русских, литовских, латышских, белорусских и украинских архивов и музеев, дворцов и замков и «выколачивающих», где уговорами, задушевными беседами, а где и жестокостью, все те сведения, которые их интересовали. Все у них было, у этих охотников за сокровищами! Знания, эрудиция, власть, особые полномочия, машины, ящики под найденное, карты, адреса, списки и неуемная жажда отыскать, добыть, захватить, немедленно упаковать в ящики и отправить с востока на запад, в Восточную Пруссию, а оттуда дальше — в укромные уголки глубинной Германии.
«…Александру Яковлевичу в то время было уже шестьдесят лет. Он страдал бессонницей и активным склерозом», — пишет в своей версии Максимов. Мягкий, податливый, забывчивый. Иногда он выходил из своего номера в гимнастерке с полковничьими погонами и гражданских брюках, а то — в полной военной форме и шляпе, которую зачем-то засунул в набитый бумагами портфель. Мечтатель, мыслитель, влюбленный в своего брата, великого российского поэта Валерия Яковлевича Брюсова, множество стихотворений которого знал наизусть и любил декламировать. Отодвинув за завтраком тарелку, откидывался на спинку стула и, с улыбкой поглядывая на своих помощников, двух старших лейтенантов, начинал вполголоса: «Вечер мирный, безмятежный Кротко нам взглянул в глаза, С грустью тайной, с грустью нежной… И в душе под тихим ветром Накренились паруса». Глаза его влажнели, он смотрел в лицо то одного, то другого «старлея», но казалось, куда-то сквозь них смотрел, в какие-то неведомые им глубины: «Дар случайный, дар мгновенный, Тишина, продлись! продлись! Над равниной вечно пенной, Над прибоем, над буруном, Звезды первые зажглись»… Говорил: «Как хорошо. Как точно. О, плывите! О, плывите! Тихо зыблемые сны! Словно змеи, словно нити, Вьются, путаются, рвутся, В зыби волн огни луны». И повышал голос: «Не уйти нам, не уйти нам, Из серебряной черты! Мы — горим в кольце змеином, Мы — два призрака в сиянье, Мы — две тени, две мечты!» Вздыхал. Пододвигал к себе тарелку. Старшие лейтенанты, его помощники, кивали, поглядывали на часы, томились и торопили официантку: «Лизочка, кисель, пожалуйста, мы спешим!» Шурша накрахмаленным передником, кукольно красивая, не человек, не женщина, а черт знает что, «Лизочка», известная в прошлом молодым и денежным немецким офицерам танцовщица из варьете «Барберина» Элизабет, улыбалась, приседала в изящном книксене, «яволь, господа офицеры». А те многозначительно улыбались ей, подмигивали. Зачем? Все это напрасно, господа обер-лейтенанты, «Лизочка» не из тех, кто клюет на эти маленькие звездочки. Но это так, небольшое лирическое отступление. Вернемся к дневнику.
«Со 2 июня по 16 мы с Чернышевым осмотрели в замке все, что можно было. Замок разрушен целиком. Сохранились только несколько зал в северном крыле (старая часть замка), где наверху мы устроили склад извлекаемых вещей, а внизу с 10 июня разместился караул. В работах по раскопкам принимает участие директор Кенигсбергского музея Роде (вот, Роде появился. —
1. Гвардии капитан Чернышев, лет около тридцати. Симпатичный, неглупый человек, учился на факультете иностранных языков. Москвич. Любитель музыки, с хорошим слухом и способностями. Работать с ним легко и приятно. На работе бывает утром и к концу дня.
