Пятерка полностью

— Флойд был никак не Тодд Рандгрен. И не Джо Страммер или Игги Поп. Да и не Уоррен Бонневи тоже. Ему не случалось сказать, что выйдет за сигаретами, а через три дня позвонить из Лос-Анджелеса и попросить прислать денег, потому что он вот-вот получит концерт с самым модным исполнителем, кто там первый сейчас в чарте. А потом кулаками пробивать дырки в стене, потому что ему не перезвонили. Господи, да если бы дом, в котором Берк выросла, умел бы говорить, мы бы охренели от крика — прости за слово, но так и было бы. Флойд не орал, не вопил, не впадал в ярость в три часа ночи, заявляя, что это я сперла его палочки и закопала их на заднем дворе. И он не залезал в ванну и не начинал оттуда орать, что будь у него пистолет, он бы тут всех поубивал и себя тоже. Да, Ариэль, деньки и ночки те еще выпадали. А хуже всего — знаешь что? Что он и правда был классным барабанщиком. Колоссальный талант. В нем горел огонь, понимаешь? Но это страшно — смотреть, как человек, которого ты любишь, сгорает заживо.

Ариэль не знала, что сказать, и сказала, что душа просила:

— Я очень вам сочувствую.

Чэппи выдула губами воздух, отмахнулась от слов Ариэль и еще раз глотнула кофе с виски.

— Жизнь, — сказала она, — это тебе не пачка жвачки. Понимаешь, дело тут в том… Берк однажды меня спросила — на самом деле много раз, в своей вежливой манере спрашивала: как это я бросила ее отца, чтобы выйти за — ее термин — «абсолютного неудачника». Парикмахер из Мэйберри — иначе она его не называла. Нет, еще книжным червем. «Мам, это же эталон ничтожества», — говорила она. И я смотрела прямо ей в лицо, и она опускала глаза. А я говорила, что люблю Флойда Фиска, потому что он любит меня и любит ее, хочет она это признавать или нет, и потому что вот эти их «блестящие» сгорают и уходят дымом, а «основательные» — это опора. «Основательные» знают, что такое ответственность, — да-да, и можете говорить: «Ох, какое же это старье». Но я просто хотела быть счастливой и хотела, чтобы меня любили. Хотела, чтобы вокруг был порядок. И если это «старье», так заверните мне, потому что я его столько возьму, сколько смогу унести.

Вдруг глаза Чэппи наполнились слезами.

— Ой, — сказала она тихим упавшим голосом.

Ариэль увидела на столе коробку бумажных платочков, вытащила пару и протянула матери Берк.

— Спасибо. — Чэппи промокнула глаза. — Ты милая.

Ариэль еще немного с ней постояла, пока не стало ясно, что Чэппи облегчила душу, насколько была способна, и теперь снова хочет смотреть сериал, и что она допила обогащенный кофе и отставила чашку. Ариэль сказала, что посидит снаружи и подумает кое о чем. Чэппи сказала ей, что на скамейке будет удобно, Флойд там любил сидеть и читать, когда приходил вечером с работы из книжного магазина.

Дом был светло-коричневый с темной полосой вокруг окон. Территорию огораживал штакетник. Перед домом находился сад камней, и в тени эвкалипта стояла скамейка. На короткой подъездной дорожке расположилась «Жестянка» с трейлером, за ванильно-белым «жуком» Чэппи. Когда Ариэль вышла из дому и стала спускаться с крыльца, из белого «юкона», стоящего на улице, вышли два агента и начали беседовать, будто о бейсболе или о чем-то столь же важном. Ариэль отметила, что они в темных очках и, разговаривая, не смотрят друг на друга, а оглядывают улицы, дома и холмы за ними. Она подошла и, когда один из них слегка повернулся к ней, спросила, не принести ли им что-нибудь попить, но он ответил: «Нет, мисс, нам ничего не нужно. Но спасибо».

Ариэль подумала, что в огромном «юконе» должен быть туалет в заднем отсеке. Что-то такое надо было предусмотреть.

Она села на скамейку под деревом и открыла блокнот на строчках песни. Оба агента, уже перестав разговаривать, стояли к ней спиной.

Слова ее озадачивали. Что они могли бы значить? Она понятия не имела, куда должна была повести песня или что она собиралась сказать. Может быть, если очень крепко зажмуриться и очень крепко задуматься, снова выплывет эта девушка из зеленого тумана ежевичных плетей и скажет, что именно она имела в виду. А если у нее еще будет настроение выручать и спасать, подскажет строчку-другую.

Но в глубине души Ариэль понимала, что так не получится. Невидимая Рука не станет писать за них. Песня, как любой продукт творчества, чего-то стоит лишь тогда, когда протиснется через горе и радость человеческих переживаний. Если в ней нет ничего личного, то и ничего хорошего нет. От девушки из сна она не придет готовой. Над ней надо будет работать методом проб и ошибок, писать и зачеркивать, искать ритм и бороться за смысл.

Как всегда, и никак иначе.

— Вдохновение?

Ариэль подняла глаза на Терри, который уже принял душ и надел на себя серые шорты и рубашку цвета морской волны в синий с серым горошек, образца примерно шестьдесят девятого года.

— Над нашей песней работаю.

— Над той самой песней? — Он кивнул на пустую половину скамейки. — Можно?

— Место занято, — ответила она. — Специально для тебя.

Терри сел рядом. Наклонив голову, посмотрел на строчки, и Ариэль повернула блокнот к нему, чтобы лучше было видно.