Пятерка полностью

Вот это второе «друг мой» чуть не столкнуло Кочевника за край. Но он сдержался. Сдержался. Положил руки на колени и крепко сжал пальцы и попытался улыбнуться, но вышла напряженная гримаса. Против развлечения он не возражал. Развлечь публику — ничего плохого в этом нет. Музыка «The Five» и была в основном развлекательная, хороший рок-н-ролл или баллады, но все-таки… слышать, что у них есть граница, черта, которую нельзя переступать, ящик, в котором надо сидеть и быть довольными и даже не пытаться вылезти наружу… Это само по себе было каким-то видом смерти. Смертью эксперимента, смертью благородных неудач от попытки достать слишком высоко. Смертью различения хорошего и плохого в собственной работе. Единственное, чего хочешь, — чтобы тебе заплатили, и домой к телевизору, потому что ничего нет важнее монеты.

— Мистер Честер, — заговорил Кочевник. — Вы же ничего не знаете о нашей музыке. А она та же самая, что была всегда. Месяц назад — вы правы, нас едва ли кто-нибудь знал. Мы работали, у нас были свои фанаты, но…

— И ничего у вас не получалось. Я видел цифры.

— Верно, — сказал Кочевник, продумывая каждое слово. — Так что же поменялось? Мы вдруг стали знамениты и всем этим людям вдруг страшно нужны. И вы хотите впихнуть нас во все гостиные и в каждый айпод — потому что двоих наших музыкантов убили? И еще один в больнице? Но ведь музыка — та же самая. Мы работаем, работаем и стараемся сделать как можно лучше, — и ничего не получаем, не выменяв на гибель наших друзей? — У него сорвался голос. — Вы ничего этого для нас раньше не делали и неправильно было бы делать сейчас. На этом мы все согласились. Группа «The Five» кончилась. Потому что если у нас будет успех, мы хотим, чтобы это был успех нашей музыки, а не гибели наших друзей.

— Джон! — Роджер Честер выложил имя, как яйцо на сковородку. Улыбнулся, перестал улыбаться, улыбнулся снова. — Речь хорошая, но бессмысленная. Допустим, вы сейчас отсюда выйдете злые, как шершни, и решите расплеваться с моим агентством. Вы решите меня уволить — за попытку заработать вам кучу денег и большой успех. Но дело в том… что в этом бизнесе заправляю я. Не я один — другие, такие же, как я, они повсюду. Понимаете, мы вроде как сторожим ворота. Да, мы ищем музыкальные таланты. Нам они нужны. Но народу с музыкальными талантами — уйма. Тогда мы среди них ищем людей симпатичных или с какой-то странностью. С позицией и личностью. Такое, на что массовая аудитория купится. Ищем бунтарей — или создаем их сами. Организуем критику и упоминания в журналах. Мы поливаем траву, а не сорняки. Так что если мы кого-то пустим внутрь и этот кто-то не даст нам того объема продаж, который мы ожидаем, то это будет — неправильно. И мы — что ж, мы подтолкнем его обратно к воротам. И какое-то время мы с ним повозимся, но если нам покажется, что это время можно использовать продуктивнее… ну, тогда мы его вытолкаем за ворота и пожелаем счастливого будущего. Так что вы можете отсюда уйти, но куда ж вы пойдете? А, я забыл про сеть! Ой, не смешите меня. Можно подумать, там водятся настоящие деньги или можно сделать настоящую карьеру — с недоделанными этими блоггерами и дешевыми прокатными дископечатающими станками.

Роджер Честер сделал большой, долгий глоток кофе.

И еще один.

— Так куда же вы пойдете?

Соло Кочевника закончилось, но эхо его еще отдавалось от черных стен. Ариэль снова шагнула к микрофону.

И снова стихли барабаны — только остался ритм баса и лязганье хай-хэта, и тихо, будто читая вслух детские стихи, Ариэль спела:

Сидя на коричневом диване с Берк и Ариэль, Кочевник подумал о судьбе группы «Ezra’s Jawbone», о словах людей в костюмах, что потрясающая рок-опера «Дастин Дэй», не похожая ни на какой образец и не подражавшая ни одному существующему звуку, не годится, потому что в ней нет сингла, на который клюнет покупатель, ребята. И эти костюмные внушили музыкантам «Ezra’s Jawbone» мысль, будто это их провал — их, а не тех, кто не слышит музыки.

А Кочевник знал правду. И отчасти поэтому громкость голоса у Роджера Честера бесконтрольно зашкаливала.