— Доплатил, что ли? — с интересом посмотрел на него бармен. — А что, правильно! Тут очень даже неплохо, кругом комфорт.
— Во-во! — согласился с ним Егор. — На свои гуляю. А разве нельзя?
— Да пожалуйста! — радостно проронил бармен, наливая ему водки.
Мужчина за стойкой — забавно, но мне даже ни разу не пришло в голову поинтересоваться, как его зовут, так до сих пор и не знаю, — не скрывал своего приподнятого настроения.
Еще бы!
Такой постоялец, как Егор, да еще и при деньгах, обещал периодическое выпадение на бармена дождя из чаевых. Ну и, конечно, вряд ли человек в сильном подпитии будет уточнять — сто тридцать или сто пятьдесят граммов огненной влаги плеснули ему в рюмку.
Голубец сокрушенно захлопнул журнал, который он рассеянно листал возле столика с телевизором, и, заложив руки за спину, зашагал по периметру столовой. Он явно был не в своей тарелке от такой новости.
— Что, майор, боишься — отобью у тебя красотку? — подмигнул ему Егор.
Но раздраженный господин Голубец не подумал удостоить его ответом.
Назревал крупный скандал — в воздухе уже явственно пахло дракой.
— Можем и на дуэли сразиться, — предложил Егор. — А мадам… тьфу ты, мать твою… пардон… в смысле — мадемуазель Меньшикова будет махать белым атласным платочком — стреляйте, мол!
— Я попросил бы вас…
— Кто выживет, тому и достанется? — продолжал хамить Егор. — Как, сударыня, согласны? Разрешите мне с этой минуты быть вашим рыцарем?
Антонина Платоновна молчала, старательно изучая узор на шторах.
Уж и не знаю, чем бы закончилась эта глупая пьяная бравада, если бы не появилась комендантша Оленька. Она сразу просекла, что здесь что-то не так, и осторожно поинтересовалась у Егора:
— Вы к кому-то из жильцов? Может быть, зайдете после ужина?
— Этот… этот человек утверждает, что его к нам подселили! — заявил ей майор. — Я сейчас же пойду к директору и устрою ему разнос. Какой-то сопляк будет вызывать меня на ссору, оскорбляя мою подругу!
— Подругу? — серьезно уточнил Егор. — Я не ослышался часом?
— Нет, — тихо подала голос Антонина Платоновна. — Вы не ослышались.
— Тут какая-то ошибка, — всполошилась комендантша, насмерть перепуганная неприятной ситуацией. — У нас и селить-то некуда, все номера заняты. Вы случайно не перепутали? Где ваша карточка?
Егор понял, что дальше валять дурака не стоит, и грузно спрыгнул с табурета.
— Да я так, пошутил, — как-то вяло произнес он. — Извиняйте, если что не так.
И направился к выходу.
— Стой! — завопил ему вслед бармен. — А за водку кто платить будет?
— Ах да, водочка… — грустно спохватился Егор и, нашарив в кармане купюру, не глядя подал ее бармену. — Хватит?
Бармен недовольно пробурчал, что, мол, хватит, хотя сдачи не дал.
Пока Егор самовыдворялся из корпуса, Оленька рассыпалась в извинениях перед жильцами и отчитывала бармена за то, что поит водкой самозванцев. Тот пытался оправдываться, ссылаясь на устное заявление Егора, что он, мол, новый жилец, но Оленька была непреклонна.
— В следующий раз оштрафую по полной программе, — сурово пригрозила она и исчезла, пожелав всем приятного аппетита.
За ужином нас ожидал еще один сюрприз. Дотоле пребывавший в постоянном уединении, изредка прерываемом визитами жильцов корпуса, столовую соблаговолил почтить своим посещением Алексей Данилович Шмаков.
Впрочем, я бы не назвала его выход удачным. Обстановка к тому времени складывалась не самым приятным образом, и многие из обитателей первого корпуса не упустили возможности показать себя не с лучшей стороны.
Сема Волков продолжал кирять. Пил он много, как-то яростно и злобно. Его лицо наливалось кровью, кулаки сжимались, выглядел он настолько непрезентабельно, что все просто опасались с ним заговаривать, отделываясь на его вопросы краткими репликами.
Это злило Сему еще больше, и он мрачнел буквально с каждой минутой.
Появлению нового собеседника Волков даже, казалось, обрадовался.
Когда профессор присел за его столик, Сема с ходу начал с ним беседу.
Смысл ее был довольно банальным и сто раз объезженным — раньше все было лучше, власть бездарна и преступна, народ свои права отстоит.
Как ни странно, профессор живо поддержал такую точку зрения.
— Жить сейчас, конечно, ужасно, — говорил он негромким внушительным голосом. — Но меня, как человека в летах, особенно угнетает поругание нашего прошлого. Вы только представьте себе — одна черная краска.
От таких разговоров меня тошнило еще в перестроечные времена. Вот уж не думала, что встречусь с подобным рецидивом через десять лет!
— Гады! — мрачнел Сема. — Я бы их одной левой… на рельсы…
— Но есть вероятность, что объединенные усилия оппозиционных сил, — продолжал просвещать его профессор, — в том числе и парламента, — не будем забывать о численности левых фракций, — смогут оказать давление на правительство с тем, чтобы оно ушло в отставку.
«А, так он из красной профессуры, — констатировала я про себя. — Весьма распространенное явление в нашей общественной жизни».
— Слушаю я вас, — не мог не вмешаться в их разговор Капустин, — и одного не пойму. Как вы-то будете существовать при коммунистах?
