Пятое евангелие полностью

– Излюбленным изречением нашего брата во Христе Игнатия было «Omnia ad maiorem Dei gloriam», а не «Omnia ad maiorem ecclesiae gloriam». Мы служим Всевышнему, а не Церкви. – На лице поляка опять появилась неприятная ухмылка, а затем он продолжил: – На мой взгляд, довольно неприятен тот факт, что португальцы, французы, испанцы, швейцарцы и, наконец, немцы запретили наш орден. Насколько вам известно, даже один из Пап решил прибегнуть к подобным мерам, что вовсе пало позором для института Церкви. Почему он так поступил? В книгах по истории утверждают, что его вынудили так поступить Бурбоны. Чепуха! На самом деле Клеменс XIV боялся нашего знания! Пока что мы находимся в довольно неприятном положении. Только представьте себе, что может случиться, если в результате наших исследований выяснится, что на самом деле существует пять Евангелий. И все четыре известных Евангелия основаны на одном, которое написано гораздо раньше.

– Честно говоря, о последствиях я пока что не задумывался, – осторожно ответил Кесслер, – но думаю, что в конечном итоге все будет зависеть от содержания и смысла текста на пергаменте.

– Дьявол стремится всюду поставить свое копыто! – Поляк испытующе посмотрел на своего менее опытного собеседника. Лозински высоко ценил острый ум Кесслера и способность схватывать все на лету, что коренным образом отличало немца от медлительного Манцони. Но Лозински сомневался, можно ли доверять молодому монаху. Поляк его слишком мало знал и имел свои причины не доверять всем, поскольку – а это известно мало кому из тех, кто сам не является иезуитом, – внутри ордена возникают такие заговоры, которые делают христианский орден похожим скорее на преступный картель.

– Я не уверен, разделяете ли вы мою точку зрения, юный друг, – продолжил Лозински, – но я полностью согласен с doctor mirabilis Роджером Бэконом,[30] который отрицал призыв слепо верить в авторитет Церкви, без видимых причин претендующей на то, что она проповедует единственно истинную веру, а так же не соглашался с философско-диалектической методикой, поскольку в соответствии с ней было запрещено самостоятельно осмысливать вещи. Бэкон придерживался мнения, что не каждый результат научного исследования обязательно должен становиться достоянием общественности по той причине, что, попав не в те головы, знание может принести больше вреда, чем пользы.

Кесслер рассмеялся:

– На этот счет можно долго спорить, хотя таким мыслям уже семьсот лет!

– От возраста они не становятся неправильными. Аристотель жил две тысячи триста лет назад, но его доказательство существования Бога до сих пор удивляет философов, которые обычно во всем сомневаются. Или вы придерживаетесь иного мнения, брат во Христе?

– Я коптолог и палеограф. Мне не доводилось внимательно изучать труды Аристотеля.

– Ошибка. Аристотелю удалось поставить на место даже самых заядлых скептиков. Знаете, чтобы доказать существование Бога, он отталкивается от времени. Время вечно. Но оно тем не менее одновременно является и движением. Вперед – будущее, назад – прошлое. Все, что находится в движении, должно приводиться в движение чем-то. Причиной вечного движения может, в свою очередь, быть другое вечное движение и так до бесконечности. Но поскольку до бесконечности так. продолжаться не может, то должна существовать некая prеvium mоvens, или начальная движущая сила, которая самая является недвижимой. Это и есть Бог.

– Хорошая мысль! – воскликнул Кесслер, и молодой иезуит с бородкой, которому помешали сосредоточенно работать, взглянул на них, требуя тишины. Поэтому Кесслер вновь повторил, но уже шепотом: – Хорошая мысль. Но мы отклонились от темы. Вы считаете, что было бы лучше держать результаты нашей работы в тайне? Я вас верно понял?

Лозински пожал плечами, отчего стал похож на коршуна, и ответил:

– Мне кажется, что это решение зависит не от вас и не от меня. Даже он не может вынудить нас поступать определенным образом. – Поляк кивнул в сторону Манцони, и в его движении угадывалось некоторое презрение к итальянцу. – В любом случае, на мой взгляд, следует быть осторожнее, сообщая о своих успехах. Никто не сможет украсть то, что находится в вашей голове, брат во Христе.

После этих слов оба вернулись к своим рабочим столам: Лозински возле первого окна зала, а Кесслер у противоположной стены, рядом с книжным шкафом гигантских размеров.

Разговор с поляком вызвал у Кесслера множество противоречивых чувств. Он никак не мог понять, что же хотел сказать Лозински, но, похоже, существовал некий тайный сговор, о существовании которого Кесслер даже не подозревал.