Вошел высокий человек с рыхлым лицом и потупленным взглядом, одетый в простую белую сутану. Он беззвучно сел на последнюю скамью зала, стараясь не привлекать внимания. Ни один жандарм его не остановил. И сразу же зал взбудоражился. На новоприбывшего смотрели даже судьи.
– Прошу вас, продолжайте, – сказал человек по-итальянски с польским акцентом.
Он прожил в городских стенах двадцать шесть лет, но от акцента так и не избавился.
– Ваше преосвященство, – сказал председательствующий, – чем мы можем вам помочь?
– Нет-нет, – извиняющимся тоном ответил архиепископ Новак. – Я здесь только в качестве наблюдателя.
Судьям стало не по себе. Одно дело – просто быть наблюдаемыми. И другое – когда наблюдают за тобой глаза и уши папы.
– Доктор Бахмайер, – повторил председательствующий, – можете ли вы предположить, почему обвиняемому потребовалось украсть манускрипт?
Вопрос показался мне абсурдным. Не было никаких доказательств, что Симон хоть пальцем касался этой книги.
– Прошу прощения, – раздалось позади. Опять Новак. – Поясните, пожалуйста, вопрос.
Судья повторил только что сделанное Бахмайером заявление о краже Диатессарона.
– Приношу свои извинения, – сказал Новак. – Следующий вопрос, пожалуйста.
Судья, похоже, не вник в замечание архиепископа. С неуверенным видом он решил повторить Бахмайеру тот же вопрос.
Но Новак перебил его:
– Прошу прощения. Пожалуйста, больше об этом не стоит говорить. Эта тема выходит за пределы dubium.
Двое судей переглянулись.
– Что такое дубиум? – шепотом спросил я у Миньятто.
Тот не ответил, потрясенно глядя на архиепископа Новака.
Председательствующий судья покопался в лежащих перед ним бумагах и выбрал одну.
– Ваше преосвященство, – сказал он, – в моих руках – объединенный иск, где сказано, что дубиум состоит в том, был ли святой отец…
– Его святейшество распорядился об изменении дубиума, – мягко перебил его Новак, подняв руку. – Прошу вас больше не обсуждать эту тему.
Миньятто не глядя что-то нацарапал в лежащем между нами блокноте.
«Дубиум – то, что требуется доказать. Содержание судебного разбирательства».
Председательствующий судья настолько удивился, что обратился к архиепископу по-польски.
– Ваше преосвященство, какую тему имеет в виду его святейшество? – уточнил старший по возрасту судья.
– Выставку доктора Ногары, – сказал Новак.
Миньятто застыл. Он не спускал глаз с Новака, но под столом крепко стиснул мою руку. Если трибунал не может слушать показания о выставке, то исчезают все мотивы убийства. Слушания практически закончены.
– Ваше преосвященство, вы уверены? – спросил председательствующий судья.
Сидящий напротив нас укрепитель правосудия весь обратился в слух.
Архиепископ Новак кивнул.
– Можете продолжать, если желаете, но по другой теме.
Бахмайер тихо кашлянул. По другим темам он свидетельствовать не мог.
Судьи посовещались. Наконец председательствующий произнес:
– Доктор Бахмайер, вы свободны. Трибунал объявляет перерыв до завтрашнего дня.
Новак поднялся. Жандармы открыли перед ним двери, и он тихо вышел шаркающей походкой.
Миньятто спокойно открыл дипломат, положил в него блокнот, потом, что-то вспомнив, набросал в нем заметку. Укрепитель правосудия уже крутился рядом – топтался между столом защиты и судьями в ожидании возможности побеседовать с монсеньором.
– Я вам позвоню, – сказал мне Миньятто.
Прежде чем закрыть дипломат, он оторвал верхний лист из блокнота, сложил вдвое и протянул мне. После чего вместе с укрепителем правосудия пошел разговаривать с судьями.
Когда я вышел во двор, архиепископа Новака уже не было. Я сел на скамейку рядом с заправкой и прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Вряд ли когда в жизни я более остро чувствовал, что мои молитвы услышаны. Я развернул листок. На нем Миньятто написал всего одну строчку:
Возвращаясь в город за Петросом, я поглядывал на видневшийся в отдалении папский дворец и думал о событиях в суде. Бойя пытается разговорить Симона. Новак пытается сохранить выставку в тайне. Векторы атаки пересекались на дворце. Если бы Иоанн Павел поддерживал идею выставки – поддерживал Симона, – ничего этого бы не было. Он вправе прекратить судеб ное разбирательство; он обладает властью приструнить Бойю. Но на пороге смерти папа порой обнаруживает, что старые друзья – волки в священнических одеяниях. Архиепископ Новак был вынужден изобразить иллюзиониста и создать образ сильного папы, чтобы заполнить вакуум власти. Но долго этот образ не продержится.
