Пока я вытаскивал сутану и раскладывал на полу, у меня тряслись руки. Парадная одежда Симона, подарок Лучо на окончание Академии. Колени выпачкались в грязи. Осколков стекла не было.
Мысленно сжавшись, я вывернул манжеты. Внутри правого лежала стеклянная пыль.
Я закрыл глаза. Симон стоит под дождем рядом с машиной Уго. Отгибает манжет. Оборачивает костяшки пальцев густой толстой тканью. Как любой боксер, он знает, как защитить руку. Чтобы разбить стекло, ему достаточно всего одного удара.
С рыдающим вдохом я поглядел на потолок. Я знал, что наверху есть что-то еще, но не хотел дотрагиваться.
Из отверстия на месте плитки петлей свисал черный тросик.
Когда судья спрашивал Фальконе, как могло получиться, что орудие убийства исчезло у него из-под носа, у комиссара не нашлось ответа. Потому что ни один жандарм не решится заглянуть священнику под сутану.
В тот вечер я подумал, что синяк на бедре у Симона – от власяницы. Теперь стало ясно, что к бедру брат привязал пистолетный ящик.
Я медленно осел по стене на пол. Достал из кармана телефон и позвонил Лео. Он ответил почти сразу.
– Ты говорил, что вы на этой неделе задерживали Майкла, – едва шевеля языком, сказал я. – Он подрался из-за штрафного талона.
– Ну да.
– Расскажи, как все было.
– Не знаю. Мне полковник Хюбер сказал.
«Меня там даже не было!» – уверял Майкл.
– Нужно, чтобы ты узнал, – сказал я.
Он пошуршал бумагами и снова взял трубку.
– Тут написано, что Блэк подрался с двумя офицерами, потому что мы поставили блокиратор на его машину. Не знаю, зачем мы это сделали, но в рапорте сказано, что он просто взбесился.
Могу понять зачем. Чтобы не дать ему уехать из Ватикана. Чтобы держать его подальше от встречи с православным духовенством в Кастель-Гандольфо.
– Это было в субботу днем? – спросил я.
– Откуда ты знаешь?
В субботу убили Уго.
– После того как вы его задержали, в котором часу его выпустили?
– Тут сказано, сразу после шести.
К тому времени Уго был уже мертв. Я ехал в Кастель-Гандольфо. А единственное, что было у Майкла на уме, – расквитаться с Симоном.
Вот почему он проник к нам в квартиру.
Я еще раз пошарил над потолком, на ощупь проследив в темноте, куда ведет черный трос. На другом его конце я почувствовал прорезиненную поверхность пистолетного ящика. У меня не хватало сил смотреть на него. Но, судя по весу, пистолет до сих пор внутри.
…Ты не мог этого сделать! Нет в мире большего зла!..
Я сел на пол и опустил голову, подперев ее руками. Кулаки побелели от напряжения.
…Уго был добрый человек. Он был невинен. Ты посмел убить агнца?..
Я не мог унять мучительную дрожь в груди. Я откинулся на стену и стиснул зубы. Крепко зажмуренные глаза саднило от навернувшихся слез.
Я пытался молиться. Но молитвы улетали, как дым, рассеиваясь в пустоту. Сидя у открытой двери, я видел перед собой коридор, и мой блуждающий взгляд наткнулся на кофейный столик, за которым мы с Уго разбирали его работу над Евангелием. В ушах звучал голос из телефонной трубки, которая мог ла зазвонить в любое время суток. Следы его присутствия обступали меня: письмо в моей сутане; дневник, взятый из его квартиры; пачки бумаги для проповедей у меня в комнате, черные от стихов, которые он писал, вычеркивал и просил меня исправить, – словно часы и дни жизни, сконцентрировавшиеся в этих предметах, спрессовались в один тяжелый укор. Я заставил себя встать. Только одно пришло мне на ум. Есть единственное место на земле, куда я мог пойти за помощью.
Встав на тумбу, я положил обратно за плитку сутану и пистолетный ящик. Потом стер с пола стеклянную пыль и направился к выходу.
Дверь в апартаментах Лучо мне открыл дон Диего. Сообщил, что Лучо нет – встречается с Миньятто. Я все равно вошел и сказал, что подожду.
Но ожидание казалось бесконечным. Я мерил шагами апартаменты, а Диего следил за мной взглядом. Наконец он сказал:
– Ваш дядя рассказывал мне, что сегодня произошло в суде. Вы потому здесь?
Я старался держаться, но даже не смог поднять на него глаза.
Диего рассматривал свои руки. Наконец он тихо произнес:
– Идите за мной.
Из кабинета Лучо он проводил меня в комнату, которую я почти не помнил, – спальню моего дяди.
– Наверное, будет лучше, если вы подождете его высокопреосвященство здесь, – сказал он и закрыл за собой дверь.
Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что передо мной.
Больничную кровать с приподнятым изголовьем окружали медицинские приборы и таблетницы. Стояли три большие вазы с цветами. Платяной шкаф. А больше в этой просторной комнате, величиной со всю мою квартиру, не было ничего. Только на стенах… Памятные реликвии покрывали каждый их дюйм, как иконы – стену греческой церкви. Вот фотография Лучо на его ординации. Газетная заметка о фортепианном концерте, который он давал в молодости. Но на всех остальных фотографиях были мы!
