– Так ведь ты его откачал! Нет?
– Э-э… ну да, я.
– А потом в обморок упал. От переживаний?
– Ну-у… железно! От таких переживаний бывает, что и не встают.
– Ага, – согласился рыжий. – А Артема «скорая» увезла. В Первую городскую, на Восставших, знаешь?
Мне и не знать! Я там рядом живу.
– Конечно, знаю, а что с ним?
Парень хихикнул:
– Ты хирург, тебе виднее. Не я же его… целовал!
Идиот. Хоть и похож на актера.
Оборвав на редкость содержательную беседу, я вернулся в комнату Сени-меломана.
– А в какой комнате Ленка живет? – поинтересовался как бы между прочим.
– Какая Ленка? – глянул на меня Сеня через канифольный дым. – Лаврова?
Кабы знать.
– Ага, Лаврова. Мы же на ее именинах познакомились?
– Ну да, на ее. В триста четырнадцатой она. Только нет ее в общаге. Они с девками в церковь пошли, на кладбище.
Я почему-то ощутил легкую тревогу.
Беспокойство легко заняло то место, которое только что освободила головная боль, – хорошо, что на мне все заживает моментом. Потрогал на автомате ссадину за ухом – даже шишки нет, легкая припухлость по краям царапины, под пальцами в волосах крошится корка запекшейся крови. И почти уже не болит.
– Странно, комсомолки – и в церковь ходят, – пробурчал я вполголоса, словно разговаривая сам с собой.
Но Сеня услышал.
– Да они прикалываются! – усмехнулся он. – Свечки хотят зажечь. И поставить где-нибудь под иконой, как это, «за здравие» – в честь начала второго курса. И за упокой… первого курса. Ненормальные.
– Да уж, – не то чтобы я согласился, но… удивился слегка. – И кто придумал… сие таинство?
– А я знаю? Какая-нибудь религиозно-припоцанная. А другие недоразвитые подхватили. Это ж бабы! Дурищи.
И не поспоришь.
– Ладно, Сеня. Пойду я.
– Хиляй.
– И ты не болей.
– Даже и не надейся.
– Анархия – мать порядка! – поднял я на прощанье сжатый кулак.
– Запретов нет.
Правильно отвечает. Какой эрудированный паренек этот Сеня.
Так и расстались.
Итак… кладбище!
Оно образовалось в этих местах лет без малого двести тому назад. К западу от города. Которому столько же лет. Ровесники.
Могилы рыли на некотором удалении от городской черты, к тому же еще и на некоторой возвышенности – на склонах Рудольфовой горы, так по тем временам пытались соблюдать правила элементарной санитарии. Совершенно обычное, рутинное дело для любого города мира.
Только вот судьба у этого кладбища оказалась не совсем обычной.
Как, впрочем, и у самого города.
Во время Крымской войны кладбищенскую высотку, да и сам хутор немецкого колониста Готлиба Рудольфа, подарившего свое имя пригородной горке, захватили турки и французы. Не особо церемонясь с погребенными останками горожан, они по-хозяйски вгрызались в землю – сооружали себе блиндажи и бастионы для долговременной осады. И кладбище… погибло, как ни странно это воспринимается на слух.
«Убили» кладбище те самые французы, которые четыре десятка лет назад восторженно встречали русских кавалеристов, триумфально проходящих конным маршем по булыжным мостовым покоренного Парижа. И вот она, расплата времен, сардоническая усмешка истории – надругавшись над чужим кладбищем, французы оставили здесь после себя… собственные захоронения. Многочисленные, надо сказать. Не на этом конкретно погосте, но тоже не очень далеко – в пределах полета пушечного ядра. На пятом километре, кто знает.
Стоило ли забираться так далеко от родины, чтобы сгинуть на чужбине?
Как сказал бы один мой знакомые еврей: «Поц, ты что, не мог это кушать дома?»
Это и англичан касалось, и турок, и итальянцев, и многих других европейцев с азиатами – общей численностью около полутора сотен тысяч душ, оставивших бренные тела свои под стенами русской твердыни.
Несгибаемый город, у которого чужаки осквернили священное место упокоения предков, в конечном итоге оказался окружен тысячами и тысячами могил этих самых чужаков. Для тех, кто попытался очередной раз посягнуть на Святую Русь, мой светлый, добрый и гостеприимный городок стал «злым городом».
Тоже очередным – хан Батый не даст соврать.
Город тогда разрушили почти до основания, но он не исчез – на какое-то время даже стал мировой достопримечательностью. Туристической Меккой! Через десять лет после войны в этих местах побывал даже великий американский пересмешник – Марк Твен. Он был поражен увиденным: куда ни глянь, сплошь развалины… Даже, мол, Помпея сохранилась гораздо лучше.
А в руинах, которые так расстроили молодого американца, все равно жили люди. Продолжали добывать свой соленый кусок хлеба, любить и ненавидеть, рожать и растить детей. Умирать в итоге, кто от ран, кто от болезней, ну а кому повезло чуть больше – от старости.
Поэтому и кладбище восстановилось гораздо быстрее города.
А с ним и церквушка, в которой никак не могли отдать предпочтение какому бы то ни было конкретному святому – так разношерстен был здесь местный люд. Так и назвали, недолго думая: храм Всех Святых. Чтобы никого не обидеть.
