Он окончательно убедился, что на площадке никого нет, снова поднял фонарь и двинулся к статуе – не прямиком, а сбоку, вдоль деревьев. Ему представилось, что Генри Джеймс мертв, его тело сброшено в колодец, а Лукан зорким молодым глазом приник к одной прорези, приставив к другой револьвер. Отверстие было достаточно велико, пуля бы через него прошла.
Плащ шуршал о ветки. Холмс медленно подбирался к статуе, погруженной в загадочное раздумье. Сочетание тьмы и резкого света от фонаря подчеркивало складки одеяния, тень под капюшоном, прямой нос, тяжелый подбородок, поднятую руку, пальцы, приложенные к бронзовой щеке.
– Джеймс? – позвал Холмс и сам вздрогнул от того, как оглушительно раскатился в глухой ночи его голос.
Тишина.
Громче:
– Джеймс?
– Я здесь, – ответил странно приглушенный голос из головы статуи.
Холмс вообразил, что дородный писатель сжался от страха, а к его двойному подбородку приставлено револьверное дуло. Кстати, нельзя было знать наверняка, что говорит именно Генри Джеймс.
– О каком вашем романе я отзывался одобрительно? – произнес Холмс, все еще стоя справа от статуи, чтобы его нельзя было увидеть или взять на мушку через прорезь.
– Что? – Теперь было куда больше похоже, что говорит Джеймс. Раздосадованный Джеймс.
Холмс повторил вопрос.
– О «Княгине Казамассиме», – донесся свистящий от ярости ответ. – Но к чему, скажите на милость, спрашивать об этом сейчас?
Холмс улыбнулся, встал перед закутанной фигурой и, невольно обернувшись через плечо, спросил:
– Где он?
– Не имею ни малейшего понятия, Холмс. – Здесь, перед статуей, голос был слышен куда отчетливее, и не оставалось сомнений, что говорит и впрямь Джеймс. – Как только вы ушли, сигаретный огонек погас. Я не видел, чтобы тот человек встал или вышел в просвет между деревьями. Он просто… исчез.
– Ясно, – ответил Холмс. – Значит, я его упустил. Не могли бы вы захватить мой мешок, когда будете выходить наружу?
– Тут слишком темно, – ответил Джеймс через одну из глазных прорезей. – Я не вижу, куда ставить ноги. Колодец… не вижу, где отпирающий механизм. Я попытаюсь, но…
– Нет, давайте я лучше за вами схожу, – сказал Холмс. – Посидите еще минуту, я принесу фонарь.
Однако вместо того, чтобы выйти с площадки и обогнуть монумент, Холмс пересек шестиугольник, встал на одно колено и принялся изучать гравий подле скамьи. Несколько минут он водил лучом фонаря под всеми тремя скамьями, затем, обойдя их, повторил то же тщательное исследование по другую сторону и уже занялся открытым пространством посередине, когда статуя издала новый приглушенный звук.
Холмс подошел к ней и поднял фонарь:
– В чем дело, Джеймс?
– Чем вы, ради всего святого, занимаетесь? – вопросило андрогинное лицо.
– Ищу окурки и пепел, – ответил Холмс. – На наших глазах Лукан – тот человек в темноте – выкурил три сигареты. Мы чувствовали запах табака. Однако тут нет ни одного окурка, ни даже крошки пепла. Видимо, он стряхивал пепел в ладонь и вместе с окурками унес в кармане. Не кажется ли вам такое поведение несколько подозрительным?
– К чертям сигаретный пепел! – ответила скорбная статуя. – Вытащите меня отсюда, Холмс. Мне уже час как нужно в туалет.
На Нью-Хэмпшир-авеню не было ни извозчика, ни экипажа.
– Прохвост! – воскликнул Джеймс. – Деньги взял, а сам уехал!
– Мы отсутствовали довольно долго, – ответил Холмс.
Всю дорогу от памятника он шел, сведя плечи, так что сейчас они уже ныли от напряжения, – ждал ружейной или револьверной пули, которую не успеет услышать. Напряжение не отпустило и на открытом месте. Вдоль дороги не было ни фонарей, ни домов с освещенными окнами.
– Может быть, кеб забрал наш курящий друг, – сказал Джеймс. – Что нам теперь делать?
– До пансиона миссис Стивенс меньше четырех миль, так что мы пойдем пешком, – ответил Холмс, зная, что, несмотря на все усилия расслабиться, его тело будет ждать пули на каждом шагу дороги. И всякий час, всякую минуту в предстоящие дни и ночи, пока дело не разрешится.
Недолгое время спустя они подошли к одинокому газовому фонарю на столбе у темного дома. Джеймс остановился в овале света на щебнистой дороге. Теперь оба спутника были ясно видны среди темноты.
«Идеальное место», – подумал Холмс. Лукан за домом или во мраке за деревьями. Цель – или цели, если Лукан настроен особенно кровожадно, – замерли, как олени в свете браконьерского фонаря.
– Я где-то умудрился потерять часы, – сказал Джеймс. – Сколько на ваших?
Холмсу оставалось лишь надеяться, что писатель не обронил их в монументе. Завтра утром он скажет Генри Адамсу, что разгадал загадку и побывал внутри самой дорогой утиной засидки за всю историю человечества. Но об участии своего друга Джеймса Адамсу лучше не знать.
Холмс положил на землю тяжелый мешок взломщика, достал из жилетного кармана часы и повернул их так, чтобы Джеймс видел циферблат.
– Четверть первого, – произнес Холмс.
Джеймс только кивнул, подал ему мешок, и они зашагали дальше.
«Четверть первого», – думал Холмс, догоняя немолодого спутника. Под ногами хрустела щебенка. Уже наступил вторник, четвертого апреля – день рождения Шерлока Холмса.
