Перед Рождеством Генри Джеймс написал Уильяму, что набрал слишком большой вес и шествует по миру животом вперед, что изрядно его удручает. Еще он добавил в письме, что нанял учителя фехтования и берет по три двухчасовых урока в неделю. Занятия, писал Джеймс брату, нравятся ему чрезвычайно, однако не помогли сбросить и унции.
Сейчас писатель поднял трость и опустил ее на запястье юного грабителя, словно вбивая молотком колышек для палатки. Удар оказался на удивление точным; трость громко стукнула по тощей руке мальчишки, и тот выронил нож.
Юный бандит заорал от боли, но он был очень, очень проворен и успел, упав на колени, схватить нож прежде, чем Джеймс замахнулся во второй раз.
Кинг шагнул вперед и наступил на лезвие начищенным до блеска, но тяжелым ботинком. Мальчишка дернул, и нож переломился между лезвием и рукоятью.
– Дешевка, – сказал Рузвельт, который, расставив ноги, стоял над поверженным главарем. – На такие ножи у индейцев выменивали шкуры.
Кинг переложил трость в левую руку, резким движением вытащил из кармана складной нож и раскрыл его со щелчком. Лезвие для складного ножа было огромное – не меньше семи дюймов в длину – и очень тонко заточенное на конце.
Кинг приставил острие к лицу юного грабителя – в миллиметре под левым глазом, чуть надавил, так что выступила капелька крови. Незадачливый грабитель вскрикнул, и Джеймс почти ждал, что Кинг вырежет ему глаз, как уличный продавец жарким вечером вырезает шарик мороженого.
– Вот тебе урок, малыш, – прошипел Кинг. – Идешь на поножовщину – бери
Кинг чиркнул ножом по щеке юнца, фонтаном брызнула кровь.
Мальчишка заорал, ухватился руками за лицо, свел окровавленные половинки щеки, между которыми видны были коренные зубы, и припустил в темноту.
Джеймс ошалело таращился на двух лежащих громил. Стук мальчишеских башмаков затихал в проулке. Джеймс вздрогнул, когда кто-то взял его за локоть, но это был всего лишь Рузвельт.
– Неплохой удар, мистер Джеймс.
– Очень неплохой, – подхватил Кинг, вытирая о землю каменный набалдашник трости.
– У вас рукав порван и в крови, – сказал молодой Теодор. – Мальчишка успел вас порезать?
– Нет, – ответил Джеймс, дивясь, как ровно звучит его голос. – Я… я упал, спрыгивая с конки. Порвал рукав о гравий.
Кинг с Рузвельтом переглянулись, но промолчали. Они отошли от лежащих бандитов; один все еще постанывал и хныкал, другой был без сознания.
Кинг перевернул отчищенную трость и сказал:
– Мы шли к Хэю на обед. Составите нам компанию, мистер Джеймс?
– Да, мистер Кинг, – ответил писатель.
Двумя кварталами дальше – где фонари стояли чаще, магазины были открыты, а у ровно вымощенной улицы появился настоящий тротуар – они увидели кеб, достаточно вместительный для троих, и Рузвельт остановил его свистом, от которого вздрогнула извозчичья лошадь.
Рузвельт, Кинг и Джеймс явились задолго до большинства гостей. Хэй тут же заметил беспорядок в одежде писателя и велел дворецкому Бенсону и другому слуге, Нейпиру, проводить мистера Джеймса в его комнаты. Доктор Гренджер, который приехал заранее, чтобы выпить виски и тихонько поболтать со старинным приятелем Хэем, покосился на рукав Джеймса и сказал:
– Я пойду с вами, гляну, что там с рукой.
– Пустяки, не стоит, – ответил Джеймс.
– Только попрошу слугу Джона принести мой чемоданчик, – сказал врач.
Рузвельт, снова в пенсне, улыбнулся и спросил:
– Доктор Гренджер ходит с врачебным чемоданчиком на званые обеды?
– Доктор Гренджер ходит с врачебным чемоданчиком везде, – ответил Кларенс Кинг.
Наверху Джеймс первым делом скинул гетры, а когда Нейпир, подняв их, сказал: «Я немедленно отдам в стирку», коротко бросил: «Нет, сожгите». Он всегда бы видел омерзительное табачное пятно даже на отстиранных гетрах.
– Идемте в ванную, там светлее, – распорядился доктор Гренджер. – Только подумать, гостевые комнаты с отдельной ванной, водопроводом и электрическим освещением. В удивительное время мы живем.
Ванная была светлая и стерильная, как операционная. Джеймс снял порванную, мокрую от крови рубашку и бросил ее на пол. Доктор Гренджер глянул на иссеченную руку и спросил:
– Так как, вы говорили, произошло несчастье?
– Я спрыгнул с конки до того, как она остановилась, и упал на щебень, – пробормотал Джеймс, отводя взгляд.
По части умения иронически сверкнуть голубым глазом доктор Гренджер порой не уступал Тедди Рузвельту. Он лишь мельком глянул на Джеймса, прежде чем произнести:
– Ясно. Только этот участок улицы был вымощен дробью.
Нейпир принес маленький белый таз, и доктор Гренджер каким-то длинным пинцетом вытащил дробины – звук, с которым они одна за другой падали в таз, заставил Джеймса снова покраснеть. Всего врач удалил двенадцать дробин, затем намазал иссеченную руку йодом или чем-то таким же щиплющим.
– Мышцы не задеты, – сказал доктор Гренджер, – только кожа. Не будь я уверен в обратном, я бы поклялся, что вы были на охоте и в вас по ошибке попали дробью с большого расстояния.
