Тощая старуха в рваной сорочке подбежала к шалашу, о котором все, кажется, забыли, рванула полог и с криком вытащила наружу девушку – невысокую, с широкими бедрами и такую сонно-красивую, что даже у меня захолонуло сердце. Девушка, кажется, не понимала, где она и что происходит.
Истомин-Дитя сдавленно рыкнул.
При виде девушки толпа как будто пришла в себя.
С девушки сорвали покрывало, подтолкнули к кострам, разложенным на берегу, и под гром барабанов, завывания сурн и крики двинулись вниз.
Старуха в рваной сорочке бежала впереди толпы, за нею следовали дети, такие же пьяные и разнузданные, как и взрослые.
Вбежав в воду по колено, старуха остановилась и завыла, вскинув руки, и вся толпа подхватила этот животный вой, и дети подхватили, и по спине моей пробежали мурашки, когда я увидел, как поверхность озера дрогнула, покрывшись крупной рябью.
– Приготовиться, – шепотом скомандовал я, взводя курок мушкета. – Дитя, отвечаешь за девчонку.
Стараясь сохранять хладнокровие, я пытался держать в поле зрения и толпу, и поверхность озера.
Старухи подталкивали обнаженную девушку к воде, та пьяно взмахивала руками, словно отмахиваясь от мух, толпа кричала, выла и подпрыгивала, и вдруг озеро словно распалось, бурля и пенясь, и из открывшейся бездны высунулась пасть, усаженная огромными зубами, а потом над поверхностью поднялся шипастый хребет, и на песок ступила перепончатая лапа.
– Огонь, – сказал я, нажимая на курок.
Мы с Истоминым-Дитя выстрелили одновременно, средний Перелешин – с секундным опозданием.
Выхватив саблю, я кинулся к толпе, отчетливо понимая, что схватка с этим чудищем бессмысленна, краем глаза увидел дмитровского дворянина, повалившего на песок голую девушку, и рухнул наземь, сбитый с ног младшим Перелешиным, который бросился на чудовище с копьем.
Люди у костров метались, падали, кричали, выли, ползали на четвереньках, спасаясь от чудища, которое не торопясь выбиралось на берег, волоча склизлое брюхо по песку и надсадно дыша.
Средний Перелешин опустился на колено и выстрелил в морду зверя, я выхватил пистолеты и пальнул из двух стволов, а старший и младший Перелешины набросились на чудовище сбоку, улучив момент, когда оно подняло переднюю правую лапу и оглянулось через левое плечо, потеряв на мгновение равновесие. Зверь упал.
Подняв саблю, я подскочил к чудищу и со всего маху рубанул по глазу.
Зверь вдруг заколотил лапами, взметнулся, сбив меня хвостом с ног, и с ревом бросился в воду.
Истомин-Дитя выстрелил вслед, но чудовище уже скрылось в бурлящей воде.
С саблей в правой и пистолетом в левой руке я побежал к шалашу, возле которого сгрудились перепуганные голые люди.
– Где дети? – закричал я страшно. – Дети где?
Но люди не отвечали, трясясь от ужаса и рыдая.
Детей я нашел в шалаше – один был мертв, весь в крови, другой сидел у стены, обхватив голову руками.
Я рывком поднял его на ноги, взглянул в его лицо и содрогнулся: передо мной был взрослый мужчина дюймов пятнадцати ростом, кривозубый и перепуганный.
Тех, кто не успел сбежать, братья Перелешины связали попарно и погнали в Галич.
За моим конем бежал связанный по рукам гомункул, а Истомин-Дитя бережно прижимал к себе голую девушку, сидевшую перед ним. Кажется, она все еще не понимала, где она и что произошло.
Утром я попытался изложить на бумаге все, что помнил о событиях минувшего вечера, но слова не шли, и я замер с пером в руке, глядя на Истомина-Дитя и девушку, которые спали на полу, завернувшись в огромное одеяло.
Голая нога девушки высунулась из-под одеяла, и я вспомнил вдруг Юту.
Истомин-Дитя поднял голову, моргая спросонья.
– Собирайтесь и ждите здесь, – сказал я. – Загляну к старосте, и поедем.
Алексей Перелешин ждал меня в своей канцелярии.
– Спасибо за сыновей, – сказал он, придвигая ко мне чарку. – Теперь что?
– Сыновья твои и без меня не пропадут, – сказал я. – А я – к брату.
– Белой дороги тебе, Матвей Петрович.
Мы выпили перцовой, закусили требухой.
– А теперь пойдем-ка, покажу тебе пленника.
Я последовал за губным старостой.
Мы спустились во двор, в дальнем углу которого стояло полуутопленное в землю строение.
Губной староста кивнул сторожу, тот открыл дверь.
Крошащиеся от сырости кирпичные ступени вели в подземелье с четырьмя решетчатыми дверями.
Перелешин открыл решетку, но не позволил мне переступить порог. Взял у сторожа фонарь и поднял к потолку.
В углу маленькой камеры лежал тряпичный ком, а весь пол был залит какой-то желтоватой жидкостью.
Я ждал объяснений.
– Это все, что от него осталось, – сказал Перелешин. – Жижа. Желтая жижа. И даже без запаха.
– Собери в бочку и отправь в Москву, все до капли, – сказал я. – Адресат – Ефим Злобин, дьяк Патриаршего приказа, главный следователь по преступлениям против крови и веры. Гриф – «Слово и дело Государево».
Губной староста Перелешин побледнел.
– На всякий случай, – сказал я, – оставляю тебе помощника – Гуннара. Он парень крепкий и хитрый, пригодится…
Арман де ла Тур,
